Это вам не те торжественные роды, словно это не интимный акт, а парадный смотр, в западных странах, когда родившую королеву выставляли на публичное обозрение. Их, видите ли, «демократические» законы требовали, во избежание фальсификации наследника, чтобы королевы рожали не только в присутствии дворцовой свиты, но и всего кабинета министров и представителей народа. Соберутся, скажем, у королевского ложа при рожающей королеве почтенные министры, по бокам их чернь обступает, на окна базарные торговки взобрались, и все внимательно глазеют, как в муках королева корчится, пыжится, тужится, иногда и вопит, как резаная.

И даже простынкой ей прикрыться нельзя. А то ведь вот какой исторический казус, не дай Бог, произойти может, о котором до сих пор при дворе и в литературе шепчутся. Будто бы наследника от Карла II и его второй жены Марии Моденской подсунули. Как при публичных-то родах это осуществить было возможно? А вот осуществили. Принесли грелку, какая всегда имелась в королевских спальнях, а в ней вместо угольев поместили чужого сыночка. Прикрыли королеву простынкой, и врач-акушер постарался ловко ребеночка вынуть и на публичное обозрение выставить. Историки после такой конфузной сплетни, гуляющей по королевскому двору, давай документы штудировать и докопались все-таки: будто Мария Моденская девять месяцев под живот подушку подкладывала. Словом, с этого времени всякое покрывало во время родовых схваток королев было снято. И короли-мужья не препятствовали такому варварскому обычаю. Раз только флегматичный король Людовик XVI, с таким трудом детородный процесс с Марией Антуанеттой начавший, не выдержал: как увидел, что задыхается его жена в спертой и полной народа комнате, окна распахнул настежь, а чернь из спальни вытурил. Словом, дорогой читатель, мы к тому, что нашим царицам легче рожалось. Но вот в смысле веселья и радости жизни — никакого просвета.

Правда, не скажите, были в России царицы, которым разглядывания материй и драгоценностей не меньше, чем любовные утехи, удовольствия доставляли. Взять, к примеру, хотя бы Анну Иоанновну. Так та каждый день начинала с того, что по нескольку часов рассматривала свои драгоценности и ткани, которые дворовые девки ей ворохом из сокровищниц приносили.

Был такой дворцовый ювелир-иностранец, то ли датчанин, то ли норвежец. Позье его звали. Он трех цариц пережил и всем служил верою и правдою, но, правда, и не без малого ущерба для казны и выгоды для своего кармана. Мастер своего дела был замечательный. Каких только он бриллиантов и иных драгоценных камней в царские короны не понапихивал! С какими вензелями затейливыми, на большое произведение ювелирного мастерства смахивающими.