А в конце концов уже левСпас Андрокла.Не лучшая из ее песен. Да и рифма кое-где хромает – смельчак, друзья. Но веки Джека уже опустились. Его удивительно роскошные длинные ресницы подрагивали, а легкая улыбка постепенно угасала.

Господи, как было бы хорошо засыпать так же, как засыпают дети! Мгновенно и так крепко.

– Спокойной ночи, мамочка! Я люблю тебя, мамочка! – Джек, уже пребывающий в полусне, чуть шевельнулся.

– Спокойной ночи, сынок! Я люблю тебя, Джек!

Дождавшись, пока дыхание сына станет ровным, Элайза поцеловала бархатную кожу его лба.

Она села, прислонившись к стене, ссутулилась так, как никогда не позволяла себе сутулиться на людях, и устало провела по лицу руками.

Потом вздохнула и усмехнулась – то ли отчаянно, то ли весело.

В маленьком зеркале, висевшем на стене, было видно отражение ее кровати и смятых одеял.

Элайза научилась получать удовольствие там, где только могла, и потому позволила себе поддаться слабости и представить на своей кровати лорда ла Вея: белые простыни соскользнули с его тела, еще теплого ото сна, на подбородке чуть золотится щетина.

Никогда даже самое смелое ее воображение не рисовало ей картину такого… непроизвольного великолепия.

Он носил свою красоту так, словно она не имеет последствий. Как будто это попросту то, что служит ему, королю, стране… Как будто его красота – не оружие, которое может повелевать целыми армиями, если эти армии состоят из женщин.

Она сначала робко, а потом с возрастающей уверенностью, одним пальцем медленно провела вдоль его воображаемого тела, каким она видела его в зеркальном отражении: покатый изгиб широкого плеча, грудь, инкрустированная твердыми буграми мускулов. Элайза почувствовала, как ее тело отзывается на эту игру воображения, оживает, чувствует возбуждение там, где оно уже давно ничего не чувствовало, да и не имело на это права – так считала она.

Наверняка Эдвард был под одеждой совсем не таким.

Она видела розовый шрам на коже лорда ла Вея. Ей стало интересно, сколько еще шрамов на его прекрасном теле и насколько они глубокие. При мысли об этом у нее подвело желудок.

Элайза глубоко вдохнула и с шумом выдохнула.

Возможно, жизнь уже не слишком колет ее со всех сторон шипами, но неожиданно к ней пришло ощущение напряжения от того, что она женщина, что она молода, что она хочет казаться красивой и обворожительной.

Это заставило Элайзу почувствовать себя втрое больше, в то время как ее комнатенка стала казаться втрое меньше, а ее мучения – в три раза более сильными, потому что лорд Ла Вей был…

– Святой Господь, если ты так хочешь наказать меня за грехи, то я должна похвалить тебя за оригинальность, – прошептала она.

Элайзе доставляло удовольствие думать, что у Бога есть чувство юмора. Несмотря ни на что.