И вдруг, так же внезапно, как и начался, полет оборвался – в один момент!

И Вероника почувствовала, что стоит на месте. Она осмотрелась вокруг и поняла, что оказалась в чьей-то незнакомой квартире, в кухне. Глубокая ночь, между тремя и четырьмя часами, самое тяжелое в сутках время – время смертей, – почему-то она это знала и про точное время, и про его смертельную тяжесть. В кухне совсем темно, собственно, темно было везде.

А возле окна стоял высокий худощавый мужчина, одетый только в брюки, босиком и с голым торсом, и думал о чем-то своем, глядя на улицу. В одной руке он держал большую кружку с остывшим уже чаем, вторая рука в кармане брюк.

Он повернулся, присел боком на подоконник, поставил рядом кружку и, взяв пачку сигарет и зажигалку, лежавшую там же на подоконнике возле пепельницы, закурил.

Ника удивилась – было очень темно, но почему-то она отчетливо видела черты его лица, фигуру до мелочей, даже легкую игру мышц, когда он двигался.

Ему, наверное, около сорока лет, может, меньше, может, больше. Густые русые волосы, не короткие, но и не длинные, высокий лоб, слегка изогнутые брови, прямой нос, красиво очерченные губы, твердый подбородок, морщины между бровями и в уголках губ, лицо волевого, сильного мужчины, вполне обыкновенное, вот только глаза! Серые, в обрамлении густых черных ресниц, внимательные и… и пугающие до жути сокрытыми в глубине знаниями, виденным и перенесенным в жизни. От него исходила странная, глубокая, какая-то усталая грусть.

Ника почувствовала, что ей отчего-то просто необходимо находиться как можно ближе к нему. Она придвинулась и вдруг услышала его мысли, даже не сами мысли, она их не читала, а как бы прочувствовала, проживала вместе с ним его ощущения, течение этих мыслей. И ей тут же захотелось отстраниться, отшатнуться от той боли, которую он ощущал, но она не смогла, точно зная, что именно поэтому здесь и очутилась.

Этот совсем незнакомый ей мужчина чувствовал себя бесконечно одиноким, уставшим, как будто прожил не одну жизнь. Наверное, так оно и было, потому что вместить в себя столько, сколько видел и пережил этот человек, в одну жизнь почти невозможно.

Он устал от переживаний, так и не научившись не пропускать через себя боль и страх других людей, часто зависящих от его способностей и ответственности. Он устал от пустых отношений с женщинами, не повстречав в своей жизни ни одной, которая оказалась бы близкой и хоть чуточку родной, устал от пустого бесчувственного секса, от потери друзей, от самого себя и своего смирения перед честными мыслями.