Олег рассказывал:

– В письме том написано: «Здравствуй, Василий! Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет, а тебя все-таки побеспокоили. Возвращайся в Москву, здесь, кроме этого письма, ничего нет. Отдай этим людям письмо и объясни, что то, что они ищут, спрятано и находится в одном и том же месте с сорок шестого года. Это хорошее место, надежный старый дом на красивой улице, имевший отношение к моей жизни. Уж коль лихие люди тебя, Вася, нашли, то пусть дальше сами ищут, какие дома в Москве имели значение в моей жизни, а тебя отпустят, потому что ни ты, ни они не знаете, что именно там хранится, об этом знал только я. Прощай, мой друг». И приписка про подвал, номер кирпича и код.

– Зачем так запутанно, дедушка?

– Я хотел обезопасить Васю и вас, девочек. А раз уж он ничего не знает, так какой с него спрос, да и отдавать просто так эти ценности злым людям не хотелось. Поводить, поводить, а Вася умный, он бы за время их поисков смог бы придумать, кому и как сообщить про «кладоискателей» ретивых.

– А если бы сам дедушка начал искать?

– Вася бы нашел и все понял.

Ника заметила, что фигура Олега становится какой-то размытой, нечеткой.

– Подожди, не уходи! – заторопилась она. – Как там мама, папа, бабушки?

– Хорошо, внученька, мы все ушли в свой час, не раньше и не позже, и у нас действительно все хорошо.

– И мама с папой в свой час? – не поверила она.

– Да, и они. – Он улыбнулся ей той светлой улыбкой, и Ника сразу успокоилась.

– Ты, Никуша, передай Васечке, моему единственному товарищу, привет от меня и от нас всех да скажи, чтобы не торопился к нам. Он мужик здоровый, поживет еще, да и дел у него много.

– Каких дел? – спросила Вероника, и две тяжелые горячие слезы скатились по ее щекам. Она видела, что дед становится все более прозрачным, словно растворяется.

– Как каких? – засмеялся Олег. – Где ж правнукам расти, как не в доме, под его присмотром? Для кого ж мы его строили? А ты, Никуша, бояться бросай, а то страхом счастье отгонишь!

– Я тебя люблю, дедушка Олег! – улыбаясь сквозь слезы, прошептала она.

– Я тебя тоже люблю, мы все тебя любим! Отпусти грусть, милая, не рви болью сердце, мы все за тобой приглядываем. – И он коснулся прозрачной ладонью ее головы, погладил легким, как ветерок, движением.

Проснувшись, Вероника резким рывком села на кровати и дотронулась пальцами до мокрого от слез пятна на наволочке. Девушка не чувствовала ни боли, ни обиды, только легкую грусть и какую-то небывалую радость и спокойствие, словно первый раз за много лет вдохнула полной грудью чистого, пьянящего воздуха.