— Ещё немного и будет нервный срыв. — усмехнулся я сам себе, прикладывая ледяную бутылку к вспотевшему лбу.

Вдруг отдаленно послышались голоса. Мне пришлось скрыться в комнате отдыха, чтобы Ника не испугалась и не сбежала раньше времени.

Оттуда была идеальная слышимость того, что творилось в салоне.

— А почему мы летим частным самолётом? — удивленно спросила Ника. Ее родной голос, спустя неделю расставания, сейчас казался ещё слаще, ещё нежнее.

— У меня просто столько вещей, что было дешевле заказать самолёт, чем отдельно все отправлять в Москву. — уверенно врал Алекс. — Проходи, присаживайся, мы скоро взлетаем.

— Хорошо. — неуверенно ответила она.

— Я сейчас заберу документы из аэропорта и вернусь к тебе. Хорошо? — Полянский начал действовать по заранее заготовленному плану.

— Конечно.

Леша вышел, а за ним закрылась дверь. Из кабины пилота вышла стюардесса, говоря о том, что необходимо пристегнуться, сейчас взлетаем.

— Подождите! — крикнула Ника, смотря в иллюминатор. — Человек, оплативший этот рейс, ещё не вернулся.

— Вы ошибаетесь, Антон Сергеевич давно уже на борту. — вежливо ответила девушка.

— Кто? — ошарашено спросила она. Прятаться больше смысла не было и я вышел из своего укрытия.

Стюардесса мило улыбнувшись, поспешила скрыться из нашего вида.

Лицо Ники исказилось непониманием, смешанным с болью и растерянностью. Она хлопала своими длинными ресницами, явно пытаясь не заплакать.

В моем горле образовался большой, удушающий ком, который никак не проталкивался глубже. Вся моя уверенность испарилась под осуждающим взглядом любимой девушки.

— Что здесь происходит? — рвано спросила она. Нежный девичий голос дрожал, вызывая неприятные мурашки, пробежавшие по моей спине.

— Давай сядем. — спокойно начал я. — Когда взлетим, я тебе все объясню. Хорошо?

— Не хорошо, Львинский! — задыхающееся ответила она. — Совершенно не хорошо!

Ника попыталась открыть дверь, но у неё ничего не получилось.

— Выпусти меня отсюда! — истошно потребовала она. — Ненавижу вас. Ненавижу вас обоих!

— Уже поздно. — шепотом ответил я, садясь в кресло. — Мы сейчас будем взлетать.

— Никуда я с тобой не полечу, Львинский! Слышишь меня?! — на место растерянности пришла ярость, вызванная жгучей обидой.

— Прости, но твои слова ничего не изменят. — пожав плечами, ответил я.

Один Бог знает, сколько мне потребовалось сил, чтобы не сорваться и не загрести ее в свои объятия.

Вся ее боль, отчаяние, эхом отзывались в моем теле, вызывая болезненную ломоту. Морально я уничтожал в себе каждую клеточку, но снаружи я был максимально невозмутим.

— Что значит ничего не изменят? — продолжала кричать она. — Ты хоть понимаешь, что это называется похищением человека? Да я тебя за это в тюрьму упеку.

— Давай.