Яркие прожектора светили прямо в лицо и ничего кроме импровизированной сцены и людей, что находились от нее в радиусе двух-трех метров, было невозможно рассмотреть. Да я никогда этим и не занималась. Не до того было.

Когда люди расходились из зала, Эндар распоряжался, чтобы нас развозили домой. Это был еще один плюс в сторону личности этого загадочного человека, о котором все говорили очень плохо, а к нам он относился вполне хорошо. До самого дома нас не подвозили, лишь до ближайшей остановки — я не хотела, чтобы соседи видели, как меня практически каждую ночь кто-то подвозил на шикарной тачке. Пока осечек не случалось, за исключением сегодняшнего недоразумения на дороге. Я вела себя очень осторожно и неприметно. В целях же сохранности нервов матери. Ее точно хватит удар, когда она узнает, откуда я возвращалась.

Ранним утром ко мне в комнату влетел Миша. Благо сегодня было воскресенье и я могла выспаться. Ноги еще гудели после вчерашнего. Но к обеду я должна уже прийти в себя. Мишка прошлепал босыми ногами по полу и забрался ко мне на кровать."

"— Вставай, Женя! — позвал меня брат.

Я взглянула на часы, что стояли на тумбочке рядом с кроватью. Те показывали десять утра. Два часа ждал и терпел, чтобы не ворваться ко мне в комнату, — отметила я, снова смотря на маленького мальчика в своей кровати.

— Как коленки? — привстала и поцеловала в его светлые волосики на голове.

От него по-прежнему приятно пахло тем самым младенческим запахом и молоком.

— Хорошо! Почти не болят. Мама кашу манную сварила! Будешь? — а улыбка еще шире расползлась.

Налопался каши молочной вот и пах теперь аппетитно. Как же мало нужно было для счастья этому маленькому человеку — чтобы Женя была, рядом и мама с утра кашу сварила. И не абы какую, а именно манную.

— Буду! — отозвалась, вытаскивая из-под головы подушку. Пульнула той в Мишку.

Он взвизгнул и принялся заливисто смеяться, ожидая продолжения. Но я знала, что мать сегодня тоже выходная и терпеть не могла, когда мы шумели. Потому встала с кровати, минуя Мишкины заигрывания, и прошлепала такими же босыми ногами на кухню.

— Встала? — мать снова была без настроения.

Хотя о чем это я — не помню уже как выглядела ее улыбка. Нашла горе великое, убиваться по предателю. Внутри, пока еще совсем тихо, но я начинала ее осуждать за то, что она так убивалась по этому человеку. Он, в отличие от нее, жил вполне счастливо и точно ни о чем не горевал — и о нас с Мишей не вспоминал, не говоря уже о ней. Но читать проповеди и морали не собиралась. Мне еще с Мишкой нужно было сегодня позаниматься. В этом году ему уже будет пять, а он и букв-то толком всех еще не знал, а интерес проявлял недюжий. Матери все равно некогда с ним было этим заниматься. А мне нравилось проводить время с братом и Лариской.