Таннер сидел, откинувшись в кресле, и провожал меня темным, мрачным взглядом.

— Проверьте коробку, господин ди Элрой. Нужно быть уверенным, что из вашего кабинета не вынесено важных документов. — Уйти, не сказав гадости, я себе не могла позволить. — Или попросить о досмотре стража на дверях?

Он сморщился.

— И верните романы! Все до единого, — вдруг вспомнила я о растерзанной на части коллекции. — Отправьте по почте вместе с выпиской из конторской книги.

Таннер перехватил меня практически у двери и так круто развернул, что из рук выпала коробка. От удара раскололся флакон с благовонием.

На картонном дне растеклось масляное пятно, а в воздухе повеяло тяжелым ароматом «Королевской ночи», пахнущей как ночь в бочке с цветочной эссенцией.

— Тереза, просто объясни. Почему? Тебе не хватало денег? — вымолвил он, пытливо заглядывая мне в лицо. — Я хочу тебя простить…

— Нет уж, господин ди Элрой, — окончательно разозлилась я. — Ни в коем случае меня не прощайте, потому что прощать — не за что!

Выходя в пустую приемную, я аккуратно прикрыла за собой дверь.

Когда я появилась на пороге родительского трактира, то обеденный перерыв у местных клерков практически закончился и большая часть столов пустовала.

Летиция вытирала чистой салфеткой пинтовые кружки для пива. При виде меня, прибывшей во внеурочный час при полном конторском параде, она нахмурилась и бросила выразительный взгляд в угол, который мы с сестрами за глаза называли «позорным». По глубокому убеждению мачехи, семье следовало столоваться дома, но если уж кто-то рискнул прийти за кормежкой, то обязан не маячить перед глазами и не напоминать довольным сытым видом, что трактир понес убытки.

Я уселась на лавку, придвинулась к стене, действительно желая превратиться в невидимку. Замешательство не прошло, но боль уже появилась, а еще — ужасная обида на несправедливые обвинения.

На стол передо мной встала тарелка с овощами, высокая глиняная бутыль сладкого красного вина и два широких стакана, совершенно не подходящих к благородному напитку. Правда, наше вино благородным считал только пастор из местного храма, но у него любой алкогольный напиток был благороден, если не звался пивом.

— Что это? — удивилась я матушкиной щедрости.

— Обезболивание сердца.

— У меня на лбу написано?"

"— Я слишком долго работаю трактирщицей. Бросили или отправили в отставку?

Она уселась напротив и винтом ловко вытащила из горлышка узкую, красноватую от вина пробку. Налила половину стакана.

— И бросили, и отправили в отставку, — призналась я, вдруг почувствовав, что готова разрыдаться.

— Какой кошмар. — Стакан был долит до краев, и Летиция подвинула его пальцем ко мне. — Рассказывай.

Я рассказала.