Вокруг лежало стекло, остатки домашней мебели. Было трудно дышать, и очень страшно на это смотреть.

Я смутно помню те события дня, но точно знаю, что слышала причину трагедии. Был взрыв, после которого в нашей пятиэтажке, не осталось почти никого в живых. Моих родителей не стало, матери Никона тоже…

А после была получасовая суета, во время которой, нас увидела соседка из дома напротив.

Меня и Никона привезли в участок полиции, чтобы решить, что делать с нами дальше. Ник всё время держал мою руку, не отпускал, обнимал и успокаивал, а я плакала, потому что достаточно услышала.

— Что с нами будет? — спросил Никон у полицейского, который расспрашивал наши фамилии и имена, чтобы найти родственников.

То, что ответил тогда ему служитель закона, затронуло до боли моё детское сердечко:

— Её удочерят какие-нибудь хорошие люди. А ты уж прости, не в том возрасте! Тем более уже стоишь у нас на учёте. Таких, как ты не усыновляют, а наоборот избавляются. Тебе один путь — в интернат, для малолетних бандитов!

В ту ночь, нас силой оторвали друг от друга…

Я плакала несколько дней и не могла успокоиться. А когда всё же пришла в себя, подолгу вспоминала красивую улыбку с ямочками и серьёзный взгляд глаз, цвета серебра… Я росла с этим, постепенно забывала и уже даже не надеялась на встречу, но, спустя шесть лет, увидела его вновь…

Мне тогда было уже пятнадцать. Моя тётя, которая оставалась единственным моим родственником со стороны отца, приняла меня в свою семью, не смотря на то, что уже имела дочь, моего возраста. Галина, была доброй, понимающей женщиной, возила меня в мой родной город, каждый год, в день смерти родителей, и оставляла на кладбище одну на некоторое время, чтобы я могла побыть со своей семьёй в одиночестве.

"

"В тот день, я стояла над могилками родителей уже около часа. Холодный ветер трепал мои короткие, каштановые волосы, слёзы растекались по щекам, а я ничего не чувствовала, полностью закрывшись сама в себе. Именно тогда я и услышала у себя за спиной голос: грубый, мужской баритон, с некой хрипотцой. Чужой.

— Котёнок, продрогнешь и простудишься, — говорит, и я резко оборачиваюсь.

Вижу мужчину, взрослого, метров два ростом, с густой чёрной бородой, красивым смуглым оттенком кожи и в очках авиаторах. На нем чёрные джинсы и кожаная куртка, в руках огромный букет роз, который он оставляет на могилке моей матери.

Застыв, смотрю на него с открытым ртом, растерявшись. А он, разглядывает меня в ответ несколько секунд, после чего снимает свои очки и дарит легкую улыбку, которая задела тогда в моём сердце некую неизведанную мне струну.