Первое время тяжело слушать тишину и входить в пустую комнату… Папа бодрится, – кивает на Адама Терентьевича, – только ему тоже непросто отдавать своего ребенка другому человеку. Кто нас знает, понимает, что мы… нестандартные, слегка сумасшедшие родители. Единственное, что нас усмиряет и радует – то, что Машу забирает Яр. Другому не отдали бы, – в который раз отмечаю, что смешно всем, кроме меня. Просто стараюсь ровно дышать. – Не обижайте друг друга. Что бы ни случилось, будьте так же, как в детстве, против всего мира, но вместе.

Едва мы пригубляем шампанское и свободно выдыхаем, на большом экране появляются Машкины детские фотографии. Невольно ржу, поймав взглядом кадр, где она вся в зеленке. Затем вижу следующие кадр за кадром снимки с папой Титом и понимаю, к чему идет. Он то с девчачьими ярко-розовыми резиночками в волосах, то в костюме супергероя. Маруся, ясное дело, рядом с ним еще трешовее одета. На многих фотографиях нахожу себя. Увековечен и выставлен на общее обозрение, например, наш незабываемый поход в горы, во время которого я свалился и счесал лоб. На снимке зло щурюсь, чтобы сдержать слезы. А святоша озабоченно прижимает к сочащейся ране лист подорожника.

– Смотри, смотри, пока я тебя спасала, они смеялись и фотографировали, – иронизирует она, так чтобы все услышали.

Смеемся, безусловно. Еще несколько фотографий просматриваем. А потом видео стопорится на кадре нашей первой школьной линейки. Торжество, конечно же, фоном. Большую часть фото занимают Маруся с двумя несоизмеримо огромными бантами и папа Тит. Их широкие улыбки. В Машкиной – зубы через один. У обоих полные счастья глаза.

Начинается лирический проигрыш, и мне заранее хреново становится.

– Танец невесты с отцом! – выкрикивает в микрофон временно включившийся в работу тамада.

– Лучше бы мы его в кладовке заперли, – выдыхаю машинально. Поймав удивленный Машкин взгляд, уточняю: – Этого лысого Фантомаса, конечно. Не папу.

Забирают святошу. Знаю, что ненадолго это. Выдержу.

Старая программа. То есть традиционная, естественно. Без этого никак.

Зато у разгулявшихся гостей есть возможность восстановить силы. Я тоже перевожу дыхание и просто жду. Сердце прыгает, явно в попытке установить акробатический рекорд. Выше моих сил его придержать.

Напоминаю себе, что она уже безраздельно моя. Родители и их дети – это первая степень родства. У нас же с Марусей ­– нулевая. Это важнее всего.

Моего отца, очевидно, тоже раскачало. Он вдруг подходит ко мне, приобнимая за плечи, и выдает:

– Если тебе станет легче, могу с тобой тоже потанцевать.

Смешок, который у меня вырывается, прорывает плотину нервного напряжения.

– Нет уж, как-то справлюсь без того.

С другой стороны подбирается мама. Она уж точно не стесняется меня обнимать. Господи...