А если не захотят — так дам наставление и ускорение, чтоб маршрутом не ошиблись.

Многое хотелось высказать Эндине, но я боялась, что острым языком и неуважением к «матери», оттолкну от себя старуху, поэтому прикусила язык и скромно потупила глаза, позволив невольным зрителям самим делать выводы. Однако не забыла слезно прошептать спасительнице:

— Да хранит вас Благостный Видий за милосердие, графиня!

Простые слова растрогали надменную старуху. Наверно, когда у тебя всего в избытке, и гордость давно переросла в гордыню, мысль, что спасаешь от унижения не абы кого, а благородную кровь — очень тешит самолюбие. Но пусть так, я счастлива, что вредная, сварливая бабка — по снобскому выражению лица и посадке головы вижу, что спасительница не божий одуванчик — обратила на меня внимание. Буду стараться изо всех сил, чтобы она не пожалела о своем поступке.

Графиня, несмотря на почтенный возраст, грациозно поднялась со стула, окинула презрительным взглядом мою «мать» и ледяным тоном отчеканила:

— Следуйте за мной, юная леди! До свидания, Ридвиг! — и громко стуча дорогущей тростью с вычурным набалдашником, направилась к двери. — Загляну в следующий раз.

Мэр, как ужаленный осой, подскочил с кресла и бросился услужливо открывать дверь. А Эндина с горящими от ненависти глазами ринулась ко мне.

— Корфина! Не смей! Прокляну! — шипела она. Я же, резко развернувшись на пятках, побежала за старухой.

Не знаю, сколько графине лет, наверно, не мало, тем не менее, двигалась она как метеор — быстро и ошеломляюще. Еще бы! Ее царственная осанка вкупе с чеканным, оглушающим стуком каблуков и семенящим за спиной мэром свидетельствовали об особенно высоком положении в обществе. Поэтому посетители мэрии расступались, освобождая дорогу, а служащие подобострастно склоняли головы в поклоне.

Как только вышли на крыльцо, по мановению волшебной палочки к ступеням подъехала роскошная карета с золоченым гербом. Лакей в нарядной ливрее открыл отполированную до блеска дверцу, разложил складную подножку и подал графине руку. Когда та удобно села, повернулся ко мне.

На его хмуром, ничего не выражающем лице, отражалась только одна черта натуры — непомерный снобизм, согласно которому мне не место в карете. Обидно, но когда вопрос касается жизни и здоровья, я задвину гордость подальше, поэтому изобразила такое же надменное лицо и нахально подала руку. Лакею, не услышавшему возражений хозяйки, ничего не оставалось, как помочь и мне.

Уже плюхнувшись на вельветовое сидение, пахнущее просто божественно: розами и чем-то еще, я поняла, что совершенно обессилела, и что вся дрожу.

Карета плавно тронулась. Я приготовилась, что нас будет трясти, но нет — мы будто по облакам летели.