Что смотрите, разбойники? Что ещё мне с вами делать? Устроили тут… Ладно, господа, устал я увещеваниями заниматься. В карцер всех. На два дня. А зачинщиков — на три. Надеюсь, хоть там вы образумитесь немного. А если какой проступок ещё за кем из вас обнаружится — выгоню.

— Ваше высокородие, у нас нет столько карцеров, — наклонившись к директору, тихо произнёс Пётр Семёнович.

Директор насупил брови, недовольно закряхтел.

— Тогда так, — сказал он. — Найдите пустые классы и этих четверых господ посадите по двое, а зачинщиков — в карцер по одному. На этом всё, все свободны.

А вы, Андрей Прокофьевич, обождите, и вы, Державин — тоже.

Все вышли, а я и мой классный надзиратель остались в кабинете. Андрей Прокофьевич вид имел виноватый, словно это он набедокурил, а не мы. Я же никакой вины, разумеется, не чувствовал. Думал только о том, как бы ни выгнали из гимназии. В солдаты совсем не хотелось.

— Вы, Алексей Александрович, буквально притягиваете неприятности, — произнёс директор. — Вы избили гимназистов дворянского происхождения, вы дрались на дуэли и ранили нескольких человек. Дай Бог, чтобы никто из них в суд не подал.

А ведь поначалу я считал вас воспитанным молодым человеком. Когда мы с вами разговаривали последний раз, мне показалось, вы всё прекрасно поняли. Но нет же. Второй день в гимназии — и такое учинили. Пожалуй, в армии вашей удали нашлось бы более достойное применение.

— Ваше высокородие, можно задать вопрос? — спросил я.

— Задавайте.

— Как вы думаете, когда трое гимназистов ловят одного и избивают его так, что тот лишается возможности ходить — это нормально? За это не надо наказывать?

— Для разбора подобных вопросов существует педагогический совет или суд, — директор повысил тон.

— Что вы мне тут зубы заговариваете? Провинились, а теперь ещё и дерзите? Дуэль в стенах гимназии — случай вопиющий и непростительный. Вы должны это понимать.

— И я должен был отказаться, когда Гуссаковский бросил мне вызов? Я должен был поступиться честью? Стать посмешищем в глазах окружающих? Поставьте себя на моё место. Что бы вы сделали?"

"— Сударь, вы, кажется, забываетесь, — директор сверкнул глазами, и я понял, что дальше его провоцировать не стоит. — По доброте душевной и из уважения к вашим семьям я решил не давать ход делу и не выносить за пределы этих стен, но ещё одно слово, и вы будете исключены немедленно!

— Прошу прощения, ваше высокородие, — произнёс я.

— Больше такого не повторится.

— Очень надеюсь, сударь, иначе вы не будете тут учиться. Андрей Прокофьевич, уведите Алексея Александровича в карцер. И тщательнее следите за настроениями в доверенном вам классе.

Таким образом, не успев вернуться в гимназию, я попал в карцер, оказавшись на целых три дня выключенным из учебного процесса.