Широко распахнув дверь, она ее за собой не закрыла, и Коллис в светлом проеме хорошо видел угрюмого матроса с винтовкой, стоящего на карауле.

Не выскочить."

"Да и выскакивать некуда. Если даже удастся сбежать с парохода, все равно в глухих и диких местах в одиночку едва ли удастся выжить. Со своими людьми все эти дни Коллис был разлучен, но, с присущим ему практическим умом, верно предполагал, что этой странной женщине удалось добиться от его подчиненных того же самого результата, какого добилась она и от него, заставив написать подробный отчет о том, как формировалась экспедиция и для каких целей она формировалась. Лейтенант Коллис, по здравому размышлению прекрасно осознавая, что масштабная операция, которую готовили несколько лет и в которой отводилась ему не последняя роль, окончательно рухнула, и, совсем не желая оказаться после русского суда на сибирской каторге, выложил в своем письменном отчете все, что знал, надеясь, что чистосердечное признание позволит ему выбраться живым из этой глухомани и достигнуть родных берегов. Только бы добраться… Остальное сейчас не имело для него никакого значения.

Он взял кусок сахара, раздробил его на крепких зубах и запил крепким, запашистым чаем. Глаза Коллиса в ободьях страшных почерневших синяков были неподвижны и светились печально.

Наверху, на палубе, нагретой полуденным солнцем, шаркали тяжелые мокрые швабры — Иван Степанович грязи и беспорядка на своем пароходе не допускал, хоть небо разверзнись. И сейчас, пользуясь тем, что «Основа» стояла на якоре, объявил аврал. Всем кроме караульных нашел заделье: чистили, мыли, скребли, наводили лоск и блеск. Сам Иван Степанович прохаживался на мостике, наблюдая сверху за командой, иногда отдавал короткие приказания и строго следил, чтобы исполнялись они неукоснительно и мгновенно.

Нина Дмитриевна, поднявшись на мостик, прищурилась и всплеснула ручками:

— Иван Степанович! Вы только поглядите — какая прелесть! Какое буйство природы! Нет, вы посмотрите, Иван Степанович! Слов не хватает, чтобы весь восторг выразить!

Иван Степанович огляделся вокруг, ничего неожиданного не обнаружил и недоуменно пожал плечами, искренне не понимая восторгов Нины Дмитриевны: чего, спрашивается, голосить, по какой причине? Спросил о том, что его действительно волновало:

— Когда тронемся, Нина Дмитриевна? И куда пойдем — вниз, вверх?

— Вниз пойдем, Иван Степанович, в Белоярск пойдем, миленький. Вот еще нужных людей дождемся и сразу тронемся.

Окороков с казаками и с уцелевшими людьми Цезаря, которые понуро брели, словно каторжане на этапе, появился лишь через три дня. Хмурый, злой и неразговорчивый.

24

Была причина у Окорокова злиться и молча ругаться черными словами — Цезаря отыскать не удалось.