Когда вышли к самому лагерю, Прокопов приуныл: голое поле, стены у строений крепкие, с бойницами — ясное дело, по-пластунски не подползешь, только людей напрасно положишь. Тогда решил он в назначенный день выйти к кустарнику у кромки поля, залечь там с утра, затаиться и ждать. А на приступ лагеря идти в конном строю, не таясь, с шумом и криком, с шашками наголо, чтобы у лихих людей дрожь в руки ударила, чтобы никто из них толком не смог прицелиться.

Так и вышло, как было задумано.

Застигнутые врасплох, посреди белого дня, в самый разгар работ, кто с пилой, кто с лопатой, люди Цезаря не смогли толково оборониться, лишь немногие пытались отстреливаться, но сразу же были порублены. Оставшихся в живых нещадно лупили нагайками, били плашмя шашками и, согнав, словно овец в стадо, запихали в строение, выставив возле него крепкий караул.

Данила, скакавший вместе с казаками, из своего ружья ни разу не выстрелил, хотя курок был взведен; он словно забыл о ружье, которое крепко сжимал за цевье, когда метался по лагерю — искал Цезаря. Ничего иного не хотелось ему в эти минуты, кроме одного — отыскать среди кричащих и мечущихся людей своего мучителя и убить его. Снова оказавшись в долине, снова увидев места, которые запомнились ему до гробовой доски, снова пережив, теперь уже в памяти, страшные дни, он всей душой сейчас желал возмездия. Найти — и выпустить свинец в ненавистное лицо, чтобы оно окрасилось кровью и навсегда позабылось, как забывается утром кошмарный сон, приснившийся ночью.

Но Цезаря нигде не было — как сквозь землю провалился. Впрочем, в некотором смысле так оно и было. Когда Данила увидел ничком лежащего Бориску, он кинулся, словно по наитию, к кромке рва, куда уже спустились чудом уцелевшие матросы, и услышал приглушенный, отчаянный вскрик:

— Утек, гад!"

"Данила заглянул в ров. Матросы суетились возле своего товарища, лицо у которого было расхлестано в кровяную кашу. На дне рва, повдоль, валялась опрокинутая лестница. Веревка с противоположного края рва была вздернута наверх, и подняться, чтобы оказаться у прохода, теперь стало невозможно. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться, как все произошло: Цезарь оказался проворней и сильнее, чем его противник, избитый до полусмерти и оставшийся лежать на дне рва. Сам Цезарь, захватив револьвер, забрался по веревке к проходу, веревку подтянул следом за собой, спихнул лестницу вниз и ушел в пещеру, пересекая Кедровый кряж, чтобы там, на выходе, вырваться на волю.

— Чего рот разинул! — закричал один из матросов. — спускайся, помогай!

Данила спустился в ров, общими усилиями лестницу удалось поднять, ее уложили поперек рва и перемахнули по ней к проходу, словно по толстой и крепкой половице пробежали.