Дедюхин на правах капитана отдал приказ: на погрузку выйти всем, до единого. Попросил, чтобы Киреев перевел его приказ Коллису. Тот перевел, Коллис согласно кивнул головой и направился в каюту, где его подчиненные, коротая время, играли в нарды.

Причалить удалось почти вплотную к берегу, бросили чалки, закрепили их за ближние ели, спустили широкий трап, и команда, весело гомоня, с удовольствием разминая ноги на твердой земле, сошла на берег, потянулась неторопливой цепочкой к высоким поленницам, густо засыпанным сверху прошлогодней хвоей. И как только они подошли, как только начали шевелить поленья, чтобы обрушить их вниз и брать с земли — так удобней, как теплый полуденный воздух прорезали скорые, оглушительные в тишине и совершенно неожиданные выстрелы. Столь неожиданные, что некоторые матросы даже присели в испуге, закрывая головы руками.

Первым опамятовался Рыжий, бросился к трапу, но в тот же момент, пиукнув, пуля впилась перед ним и сырая земля брызнула мелкими комочками. Рыжий споткнулся и замер, как вкопанный. Ванька Быструхин оказался хитрее. Рухнув на землю после первых выстрелов, он попытался ползком двинуться вперед, но и ему ударили в лицо земляные брызги — пуля угодила рядом с головой. Еще чуть-чуть — и окрасились бы густые кудри алой кровью. Ванька, не шевелясь, лежал, как убитый."

"— Слушай меня! — на срединной поленнице, словно проклюнувшись неведомым образом через дерево, возник во весь рост Ванька Петля. На левой руке его, согнутой в локте, лежало цевье винтовки, но лежало таким образом, свободно и вольно, что ясно было: хозяин мгновенно вскинет винтовку в нужный момент и выстрелит, не задумываясь. Дедюхин это понял сразу и успел еще крикнуть:

— Тиха, ребята, не лезьте на рожон, я…

— Заткнись, старый хрен! — громогласно окоротил его с верхотуры Ванька Петля. — или я ухо тебе отстрелю! Слушай меня! Тихо-тихо поднялись и по одному, на карачках, пошли к пароходу. На карачках! Если кто выпрямится — стреляем!

И команда «Основы», позорно поставленная на карачки, двинулась к трапу. Когда Рыжий и Митька Быструхин, ковылявшие первыми, исподлобья подняли глаза, они обомлели: вдоль борта парохода, на равном расстоянии, словно специально и четко отмеренном, стояли подчиненные Коллиса и в руках у них были винтовки. Сам Коллис, безоружный, топтался у края трапа, поочередно поднимая то одну, то другую ногу, словно палуба ему жгла подошвы, и широко, показывая два ряда идеальных зубов, улыбался — будто приближались к нему долгожданные и бесконечно дорогие его сердцу гости.