Дырявый шатер над горном окутался дымом, но угли разгорелись бело и ярко. Крот сдернул брезент. Под стеной лежали обрезки свинцовых и медных проводов, ротор, сбитые со снарядов пояски, детали от орудия…

– Цветмет, – сказал кузнец. – Свинец, медь, хром. Сам знаешь, с этого на гончарне краску делают, глазуровку. Я по госцене сдаю. Дурню гроши не до чего, одежкой расплачуюсь. Сапоги дал. Ще ватник, шапку. Но́шеные трошки.

Олена бросила быстрый взгляд на мужа, промолчала.

– Неплохо используешь дурня.

– В гончарню сдаю не железки, а окиси! Поплавь с азотной кислотой, с фоспорной, серным газом подыши, да поплюй в ведро кровью, поймешь, кого я спользую, его или себя.

Олена поглядела в кусок облезшего зеркала, вытерла копоть со лба."

"– Верно я говорю? – гаркнул Крот.

– Верно, Прокоп Олексеич, – быстро обернулась жена.

– Знаешь, где Гнат все это берет?

– Чего ж не знать? В Укрепрайоне.

– С чего они там такие добрые – Гнату помогать?

– Сходи спроси.

6

Неровным светом горит керосиновая лампа. В доме Семеренкова бабка, в своем парадном наряде, держит над головой икону.

– Кум, шо губами плямкаешь, як от горького огурца! Проходишь под иконой туды, говоришь: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым… и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единородного, Иже от Отца рожденного прежде всех век, Света от Света, Бога истинна»…

– Серафима Фадеевна, – умоляет гончар. – Я ж не запомню.

– Бог неведомые языки дает, а уж простые слова даст.

Он бросает взгляд на дочь. У нее глаза умоляющие. Он, спотыкаясь на каждой фразе, повторяет «Верую». Серафима лишь подсказывает: «…и невидимым…», «прежде всех век…».

– Обратно! – командует Серафима. – Доходишь до угла, плюй три раза. «Отрекаюся от всякой богопротивной скверны, от соблазна дьявольского, от ереси искушений, от Врага Человеческого исходящих».

Семеренков исполняет наказ, но после «искушений» запинается.

– «От Врага Человеческого исходящих…» – заканчивает за него бабка. Сильно-то не плюйся! Обратно: «И в Духа Святаго, Господа Животворящего, Иже от Отца исходящего, Иже со Отцом и Сыном спокланяема сславима, глаголавшаго пророки…» И не «глагошего», а «глаголавшаго». «Глаголавшаго»!..

– Сбиваюсь, – гончар старается успеть за бабкой.

– Это нечистый сбивает… и Господа сбивали, в пустыне скрывался…

Тося что-то шепчет, шевеля губами: будто подсказывает, наставляет.

– «Во едину, святую, соборную и апостольскую церковь… исповедую едино крещение во оставление грехов…»

– Кругом! – командует бабка, не дождавшись повторения. – Теперь «отрекаюся». Стой! Куды поперся? Туды «верую», обратно «отрекаюся». Теперь, родич, почеломкаемся. – Бабка обнимает растерявшегося гончара.