Навстречу шла Малясиха, опередившая мужа: шаром катилась.

– Ивана видела?

– Не! – Малясиха перекрестилась вслед. Сказала спешащему к гончарне старшему Голендухе: – Вот горе Тадеевне, вот горе!

21

Карьер был в двухстах шагах от гончарни. Обочины заросли высокой дикой травой. Дорога здесь была выстелена глиной. Сапоги вязли.

– По своему аршину мерили, – Глумский говорил прерывисто, на ходу. По его полуседой голове сползали капли. – Семеренков… То ж человек такой… Ему деньги что?

Иван тащил на плече пулемет с магазином. Похрипывал. Далеко звенело, било.

– А им эти гроши позарез, – продолжил Глумский. – Немцам полицаи уже не нужны, вот и вернулись. Им надо пристроиться… без денег не выйдет!"

"Сначала они увидели остов обгоревшего немецкого бронетранспортера. На валу коловрата была намотана веревка с корытом, которое спускали и поднимали по дощатому желобу. Затем им открылся карьер. С края обрыва стекал ручеек. Лестница, обычно приставленная к склону, лежала внизу, над образовавшейся лужей. И еще на краю лужи валялась груда грязного тряпья.

– Никого нет! – сказал Глумский.

Иван смотрел на груду тряпья.

– Живой! – сказал он и схватил председателя за руку.

– Почудилось, – возразил Глумский, но напрягся, вглядываясь в лужу.

Груда тряпья шевельнулась.

– Он! – сказал Иван.

22

Старший Голендуха дернул Яцко за плащ. Тот продолжал глядеть пустыми глазами на разорение в гончарне.

– Где лейтенант и председатель? – спросил Голендуха.

Яцко молчал.

– Если что с ними, плохо, – сказал старший. – Одни будем як сироты.

– Сказали, на карьер, – вдруг пробормотал младший. – Ой-йо-йо-йой!

Старший повернулся. Пошел. За ним, подумав секунду, Тарасовна, за Тарасовной девчата. Поднялся, кряхтя, младший Голендуха.

Последним двинулся Яцко: словно поплыл в своем плаще по глине.

…Иван отдал Глумскому пулемет и съехал вниз. По дороге зацепился полой ватника за доску брошенной тачки. С трудом освободился. Попробовал встать, ноги разъезжались. Заскользил к тряпичной груде. Скорее догадался, чем увидел: покрытая глиной груда – человеческое тело.

Глумский посмотрел на пулемет, оглянулся. Увидел приближающихся глухарчан. Прислонил «дегтярь» к коловрату и заскользил вслед за лейтенантом вниз.

Гончар лежал, свернувшись в клубок. Руки держал на животе.

– Пролетело, – пробормотал гончар. – Как на ветру… Не заметил даже!

Они уложили его на спину. Иван рванул плохо различимую под слоем глины рубаху и увидел на животе следы нескольких небольших, почти неприметных красных отверстий. Словно от уколов.

– Плохо, – сказал Глумский. – Не кровоточат.

– На фронте и не такие оживали, – сказал лейтенант.

Глумский отрицательно покачал головой.

– Быстро, быстро, – шептал Семеренков.