Он дебил! Я ему в лагере говорил: «Уймись, живи днем сегодняшним, не лезь ты к своим звездам, пока за периметр не выйдешь!» Да если бы не я, он бы сдох в этой зоне! Он приезжал ко мне через три года после освобождения, говорит: «Я хочу правду о зоне написать». Я послал его матом. Он хочет зону помнить, а я – нет. Если ему нравится дерьмо пережевывать, пускай его вкус до конца своей жизни помнит, а я не хочу! Не хочу и не буду! Не было никакого Шамоти, выдумал все Кусок, выдумал!

Антонов вышел из реки. По его штанам ручьем стекала вода, в ботинках булькало.

Я подскочил к нему, схватил за грудки:

– А ты все-таки вспомни! – Я встряхнул его.

Получилось неубедительно. С таким же успехом я мог бы попробовать трясти телеграфный столб или самое большое дерево в лесу. – Вспомни, сукин сын, что там было, а потом мне скажи: за что ты с одного удара Сыча по туалету размазал? Что он тебе сказал: «Пойди к унитазу, попей водицы, молодость вспомни»?

Антонов без усилий освободился от моих рук.

– Ты не забыл тот день, когда я к тебе в клетку пришел? Ты что думаешь, я тогда не знал, что это ты Сыча убил? Я ведь не ради Наташкиных слез пришел, не потому, что меня весь поселок твоим зятем называет – у меня свои мерки справедливости, и я был готов встать за тебя только потому, что понимал, что просто так ты руки распускать не станешь.

Я бы и Ингу прибил, как бродячую собаку, чтобы она не тявкала, когда не просят.

Я отошел от него, дрожащими руками достал сигарету, кое-как прикурил. Антонов молчал.

– Этот выродок зашел следом за тобой. Он понял, кто убил Сыча, но промолчал. Он нарисовал на зеркале руну, а теперь под эту марку собирается убить второго человека. Собирается – и убьет.

Тебя вряд ли тронет, а вот Дегтяреву – крышка! Это ты, Михаил Ильич, заварил всю эту кашу, и я хочу знать, что произошло в туалете. Просто так хочу знать, как человек, не как мент.

– Да не было ничего! – завопил Антонов. – И на тридцать шесть – пятнадцать ничего не было!

Пастух на другом берегу реки вздрогнул в седле, заорал матом на коров, щелкнул бичом и погнал стадо на новое пастбище. Женщины гуськом устремились в проулок. Мы остались вдвоем.

– Что такое тридцать шесть – пятнадцать? – спросил я.

– Я тебе говорю: Кусок – придурок.

Что это он за мемуары написал, если не указал, на каком участке стояла наша бригада? У Куска синусоида в голове не всегда в ту сторону идет, так что сожги его тетрадь, ничего хорошего ты в ней не вычитаешь.

– Придется сжечь, – вздохнул я. – Читать не будешь?

У Михаила Антонова округлились глаза, когда я достал из-за пояса тетрадку.

– Это она? Ни фига себе, какой он талмуд накатал! Про полет к звездам там есть? Про синусоиду, про мимикрию?

– Уже ничего нет. – Я раскрыл тетрадь веером, поджег снизу.