Один, другой! Похоже искали именно его. И главное — молчат гады! Понимают, так-то — еще страшнее. Неужто Витька Цусима? Будут пятки поджаривать: скажи, где золото прячешь? Нет, не Витька! Не похож. И что это за одежи на них странные? Ну, было: бегали урки возле кладбища в вывернутых наизнанку шубах с огненными головами. Тыкву выдолбят, дырки в ней прорежут, пугают до полусмерти, и раздевают. Дураков раздевают, разумеется. Тех Смирнов бы не испугался, он бы им задал перцу. Завернул бы ноги к голове. Но это — другие. И много их, шельмецов. Откуда столько набралось? Целая рота.

Смирнов изловчился, подтянулся на руках, через забор перемахнул. Во дворе взлаяли собаки. Может, хозяин выйдет, все лучше, хоть свидетель будет. Но никто не вышел, темно в доме, глухо. Дрыхнут, гады! Ай-ай! А эти все уже — во дворе, и с топорами, и с факелами. А как прошли, как проникли? Не видно было, чтобы через забор лезли. И собаки на них не лают. Вот странность! Ощущая на спине липкий пот, Смирнов шмыгнул в старый каретник, на сеновал. Глянул, а эта компания — уже в каретнике, и по лесенке на сеновал лезут с факелами и топорами, один за другим.

С факелами! К сену! Смирнов завопил:

— Куда прете, сволочи, с факелами на сеновал! Все сгорим, выскочить не успеем!

А они шли молча прямо на него с мрачными бородатыми лицами, с факелами, с топорами на длинных древках. И вдруг он вспомнил, как это называется. Не топоры это — алебарды! Мужики молча прошли сквозь него и сквозь сено. Когда мимо него проходили, он сунул палец в огонь факела. И ничего не почувствовал: огонь — не обжег ему палец. Это был мертвенный, призрачный огонь. «Не может быть! — пронеслось в голове Ивана Васильевича.

 — Я сплю!» — Но он не спал. Нет, не спал, и даже хмель выскочил из головы.

И тогда он вспомнил картину: «Утро стрелецкой казни». Суриков Василий Иванович! Они, стрельцы! У стрельцов на кафтанах — застежки, как на той картине, и шапки такие же. Впрочем, один почему-то без шапки был. Да какая разница! Стрельцы прошли! Тени их, из Томска семнадцатого века! А расскажи кому, так ведь не поверят. Засмеют, скажут Смирнов до белой горячки допился. А он видел, только что, видел!

Смирнов огляделся и понял: надо скорее слезать с сеновала да опять через забор прыгать, обратно теперь.

Не дай бог хозяева проснутся, да его тут застанут. Оправдывайся потом. И ведь не докажешь, что от приведений спасался. Могут и ребра намять. Он вышел из каретника, собаки опять залаяли. Смирнов перемахнул через забор и начал быстро спускаться с горы. Ну его к лешему ночное купание! Пусть купается, кто хочет, а он расхотел. Еще какие-нибудь русалки на дно затянут, будь оно все проклято!

Через два дня он прочитал в «Сибирском обозрении» статью о выставке Гуркина.