Владыка протянул руки к хрусталю — и сказал:

— Он жив, Светлана.

Она, ослабевшая в эти минуты больше, чем за часы родов, подняла голову, чтобы заглянуть в глаза Нории, чтобы убедиться, что это так, что ей не кажется — и в этот момент на мир легла тишина.

Толчки земли успокоились, как и не было их, и стало утихать волнение на озере. Исчезла звезда с гор. Ветер стал глуше, мягче — а на горизонте слева, там, где далеко-далеко за Истаилом было море, вдруг поднялась вторая, черная луна, словно сплавленная из трех чуть различающихся цветом кусков.

А затем с небес полилось золотистое, мягкое, заставляющее утихать боль физическую и душевную сияние.

Светлана увидела, как перед саркофагом из сияния этого соткался солнечный шар с четырьмя золотыми крыльями, расположенными как лопасти у мельницы. Такое тепло шло от него, такое умиротворение и тихая радость, что Света наконец-то заплакала.

— Анхель, — выдохнул Нории, склоняясь в поклоне. — Чистая благодать Триединого!

Он словно подзаряжался этим светом, и его орнамент засветился в ответ. А лицо Владычицы Ангелины стало мягким и теплым, помолодевшим — будто отпускало ее страшное напряжение от пережитого. Сияние окутало Свету — и она почувствовала, как отпускает живот, как уходит послеродовая боль, — оно коснулось маленького Марка, и он закряхтел довольно. Лица родителей и слуг становились расслабленными, тихими.

Оно текло и на Чета — и его орнамент засиял тоже, и раны его стали закрываться. Вскоре он весь окутан был золотом — а когда свет иссяк, раны исчезли. Лишь поперек лица на закрытых веках остался белый шрам.

Терновник раскрылся, оставляя Четери на хрустальном ложе, и Света увидела, как размеренно движется его грудь. Волосы у него наполовину поседели, стали серебристыми, даже больше, чем у Владыки Нории."

"Она склонилась и осторожно, боясь разбудить, коснулась губами теплого лба Чета, его глаз — по очереди. Пусть, пусть поспит, пусть отдохнет, мало кто так потрудился за прошлый день, как он…

— Спасибо, — сказала она анхель, глотая светлые слезы.

Шар таял, и с ним таяло тепло, нега, ощущение, которое бывает лишь у бабушки летом в мягкой постели солнечным утром, когда телу разморенно, поют птицы, шелестит листьями ветер и пахнет блинами на весь дом. Любовью пахнет.

— Спасибо, — повторила Света уже в пустоту.

* * *Алина Рудлог сидела в кресле, безучастная и погасшая, держа в руках стакан с тепленьким бульоном. Матушке Ксении и отцу Олегу удалось все же через полчаса после ее возвращения накрыть ее пологом спокойствия — а затем врач для надежности вколол успокоительное, и она, обмякнув, позволила себя пересадить с пола, осмотреть, помочь переодеться, и даже стала вяло отвечать на вопросы о самочувствии.