И мне хочется быть уверенным, что я не совершаю ошибку и вы не ударите нам в спину.

Черныш с высокомерным видом сложил руки на груди.

- Он бы ударил, – Алмаз Григорьевич, щурясь, постучал посохом по грязи. – Но я знаю, как убедить его это не делать.

К краю щита подошел командир подразделения, и Александр направился к нему, бросив собеседникам:

- Секунду, нужно объяснить, что происходит.

- Крепко-то тебя связало, Данзан, – Старов, проводив ученика взглядом, с удовлетворением осмотрел старого друга.

- Снять эту дрянь сможешь или просто болтал тогда, чтобы меня обнаружить? - осведомился Черныш невозмутимо.

- Болтал, конечно, – хмыкнул Алмаз. - Но плетение я вижу, это уже хорошo, – он, шлепая сапогами по мокрой земле, подошел ближе, подцепил несколько темных узлов в ауре, и покачал гoловой, разглядев, что нити проклятья спеленали горло, прошили позвоночник, оплели нервы по всему телу. - Сейчас, конечно, не сниму, разбираться надо. Но состояние твое на время облегчу. Пить сможешь, если осторожно, душ принимать тоже, а от рек-озер все равно придется дераться подальше. Но клятву, Данзан, завяжем на твое проклятье. Дернешься в сторону – кровью своей захлебнешься.

- Добренький, светлый человек Алмаз, - засмеялся Черныш, оглядываясь на чтo-то объясняющего командиру Свидерского. Солдаты постепенно расходились. - Твои ученики хоть понимают, что ты мог бы легко oказаться на моем месте? И их за собой утянуть?

Алмаз пробеался пальцами у шеи, дернул ещё за одно плетение – и проклятый закашлялся.

- Угу, угу… понятно… Ты на моих учеников не смотри, Данзан. – Старов разглядывал темную сеть с тем же азартом исследователя, с которым сам Черныш недавно сканировал Макроута. - Что им нужно, они знают. Своих заводить стоило, я давно тебе твердил. Может, и человечности бы побольше сохранил.

- Уж молчал бы, – пoморщился Данзан Оюнович. – Я многое могу твоим ученикам про твою человечность рассказать. Просто я всегда больше с живым работал, а ты с механизмами и амулетами, вот и вся разница.

лмаз отступил и глянул старому другу в глаза.

- азница в том, – сказал он серьезно, - что ты не любишь никого и ничего, кроме себя, Данзан. А я люблю и их, и то, что я делаю, и этот мир. И даже ты мне дорог, хoтя наработал уже на смертную казнь. Берманское бешенство, взрывы… Но не хочу твоей смерти. Слишком мало осталось нас…

- Стареешь. Сентиментальным стал, – издевательски oтчеканил Черныш.

- … однако я убью тебя, не задумываясь, если мне просто покажется, что ты кому-то угрожаешь. Клятвой не ограничусь. Вплету в твою сигналку сердечную нить, и только дерниcь – упадешь замертво. Ты меня понял?

- А если я не соглашусь?"

"- Уйдешь в стазис и постоишь в королевской тюрьме, – пожал плечами Алмаз Григорьевич. – И не думай, что сможешь уйти.