Еще не рассвело, и Союзник казался едва различимой тенью по другую сторону дымящихся углей костра.

— Ты хочешь знать, что она сказала?

— Отчего ты снова заговорил? Может, оттого, что мы приближаемся к Волару?

— Нет, меня побудила честная простая скука. С вами, примитивными, интересней день ото дня. Конечно, я оставил вам эпоху невежества, но вы умудрились сделать ее интересной. Скажи, почему ты не сохранил голову того человека? Мне кажется, она имела бы некое ритуальное значение.

— Ты и в самом деле настолько мало знаешь о нас? Ты же раздувал хаос и смуту в этом мире многие столетия. Как ты можешь быть настолько невежественным?

— Я вижу лишь глазами пойманных в безвременье за Порогом, но даже и такое видение бывает смутным, — ответил Союзник. — Смерть меняет душу, удаляет многое из того, что есть плоть души. Один философ в мое время утверждал, что душа — это всего лишь совокупность памяти, не более чем метафора.

— Очевидно, он ошибался.

— В самом деле? Тебя не удивляет, что лишь Одаренные пребывают за Порогом? Неужели лишь они благословлены душой, а прочие растворяются в небытии после смерти?

— Жизнь приучила меня терпеливо относиться к тайнам, в особенности — необъяснимым.

Союзник тихо и сердечно рассмеялся, придвинулся ближе, наклонился, теперь ясно видимый даже сквозь сумрак, пытливо посмотрел на Ваэлина.

— Объяснение этой тайны — я. Место за Порогом — не вечное царство мертвых, а плод глупости и гордыни, короста на гноящейся ране, пораженной заразой и разносящей заразу. Существовать там — значит целую вечность терпеть холод смерти, ощущать, как медленно убывает твое «я», пока не останется всего лишь бесформенное сознание, потерявшее память, но способное чувствовать и мыслить, воспринимающее только бесконечный холод."

"— Но ты сохранил достаточно разума для того, чтобы терзать нас, — вставая, заметил Ваэлин. Он шагнул к Союзнику, присел на корточки и хриплым шепотом спросил: — Каков твой Дар? Что нас ожидает в Воларе?

Союзник не сразу ответил. Он оценивающе глянул на Ваэлина и задумчиво произнес:

— Она говорила, как сильно любит тебя, как ты излечил разорванное скорбью сердце. Хотя она тревожилась о женщине, которую ты любил до нее, боялась, что, когда закончится война, ты отправишься за нею. Но больше всего она боялась за вашего с нею ребенка. Она надеялась на девочку, но знала, что родится мальчик, и опасалась, что ему захочется пойти за отцовской славой…

Союзник отлетел от удара, брызнула кровь и вышибленные зубы. Ваэлин почти не ощущал кулака, превращавшего лицо Эрлина в кровавое месиво, не слышал потока страшной хулы из своего рта — и не заметил дубинки Альтурка, врезавшейся в основание черепа и отправившей его в глубокое забытье.

Но на этот раз сон пришел.