Суббота ознаменовала мой последний вздох перед тем, как на меня обрушилось цунами прессы и бумажной работы.

Следующие несколько дней пролетели в вихре похоронных мероприятий (экстравагантных), запросов СМИ (непрекращающихся, но оставшихся без ответа, за исключением заявления для прессы, которое подготовила Слоан) и юридических вопросов (сложных и вызывающих головную боль).

Мой отец оставил подробные указания по поводу своих похорон, и нам оставалось только выполнить их.

Его завещание было совершенно другим.

Во вторник после его кончины я сидел в библиотеке вместе с семьей, Эдуардо, Слоан и Сантосом, нашим адвокатом по наследству.

Чтение завещания началось, как и ожидалось.

Тетя Лупе получила дом для отдыха в Уругвае, дядя Эстебан — коллекцию редких автомобилей моего отца, и так далее, и тому подобное.

Затем дело дошло до меня, и оказалось, что отец в последний момент изменил условия моего наследования.

По залу прокатился ропот, и я выпрямился, когда Сантос начал читать условия.

Моему сыну Ксавьеру я завещаю все оставшиеся основные и ликвидные активы на общую сумму семь целых девять десятых миллиарда долларов при условии, что он займет пост генерального директора до дня своего тридцатилетия и проработает в этой должности как минимум пять лет подряд.

Компания должна приносить прибыль в течение каждого из этих пяти лет, а он должен выполнять обязанности генерального директора в меру своих возможностей, определяемых заранее выбранным комитетом, каждые шесть месяцев, начиная с первого дня его официального пребывания на посту генерального директора. Если он не выполнит вышеуказанные условия, все оставшиеся основные и ликвидные активы будут распределены на благотворительные цели в соответствии с нижеприведенными условиями. "

"Зал ахнул, прежде чем Сантос прочитал следующий абзац.

— Все активы на благотворительность? — вскрикнула тетя Лупе. — Я его сестра, и мне достанется жалкий дом для отдыха, в то время как благотворительная организация получит восемь миллиардов долларов?

— Вы, должно быть, неправильно прочитали. Альберто ни за что бы так не поступил…

— Ксавьер — генеральный директор? Он что, хочет полностью разорить компанию?

— Это возмутительно! Я звоню своим адвокатам…

Крики и проклятия на испанском как пули рикошетили от стен, когда моя семья погружалась в хаос.

Эдуардо, Слоан и я были единственными, кто не проронил ни слова. Они сидели по обе стороны от меня, лицо Эдуардо было задумчивым, а Слоан — бесстрастным. В другом конце комнаты Сантос сохранял нейтральное выражение лица, ожидая, пока утихнет возмущение.

В голове прозвучала первая строчка моего положения о наследстве.