Сосредоточенный Буторин хмурил брови, Коган, как всегда, соблюдал ледяное спокойствие. И только Сосновский, легко взбежав по лесенке к люку самолета, остановился на последней ступеньке и, сдвинув форменную фуражку на затылок, оглянулся и окинул взглядом полевой аэродром, деревья по краю поля, терявшиеся в ночи. Он с шумом вдохнул ночной воздух и сказал:

– Ребята, а ночь-то какая! Как пахнут полевые цветы в это время года! Аж мурашки по спине. До чего же хорошо дома!

Я поднялся следом за Михаилом, но мне вдруг захотелось тоже постоять с ним на последней ступени трапа. Вдохнуть воздух родных лугов и лесов. Я не удержался и спросил:

– А что, в Берлине в это время года пахнет иначе? Где-нибудь в Трептов-парке, например!

– Когда архитектор Иоганн Генрих Густав Майер планировал этот парк, пытаясь «упорядоченные насаждения деревьев в Трептове» превратить в истинно народный красивый парк, достояние жителей Берлина, он думал о свежем воздухе, полезном для здоровья проведении досуга в пределах парка. Но когда я уезжал из Германии, то в Берлине пахло просмоленными факелами, сожженными книгами классиков мировой литературы и пивной отрыжкой бюргеров, которые поддержали Гитлера на последних выборах.

– Ты любил Германию? – спросил я с улыбкой.

– Да, Максим, я любил Германию. Но я любил ее такой, какой она была прежде: без нацистов. Германию Шютца, Баха, Вагнера, Мендельсона-Бартольди, потому что это была музыка, присущая немецкой душе. Душе немецкого народа, которая нашла отражение в полотнах Дюрера, Кранаха, Рименшнейдера, Кирхнера. Это великая литература мирового уровня, связанная с именами Гёте, Шиллера, Гейне, Гофмана, Манна.

– Ничего, Михаил, мы вернем миру прежнюю Германию, – пообещал я.

– Ты веришь в это? – Сосновский повернул голову и посмотрел мне в глаза. Мне показалось, он пытался понять, что стояло за моими словами. Шаблон избитых фраз или искренняя вера в нашу победу? Сейчас, в этот страшном 41-м году.

– Если бы не верил, то не стоял бы сейчас с тобой рядом вот здесь, – вздохнул я, понимая, что до этой победы нам еще очень далеко и цена ее будет очень велика.

Мы вошли в самолет и уселись на неудобные дюралевые складные кресла. Буторин уже откинулся на спинку и закрыл глаза – привычка каждую свободную минуту использовать для отдыха, восстановления сил. Коган со странным выражением лица смотрел на нас с Сосновским. Кажется, он слышал наш разговор на трапе.

– А я, знаете, о чем сейчас подумал, ребята? – заявил Борис, сложив руки на животе и сцепив пальцы в замок. – Закончится война, прикончим мы эту нацистскую гидру в ее логове, в Берлине. И в этом самом Трептов-парке поставим высокий монумент советскому солдату.