И чтобы повысить их, чтобы понять, каким путем, куда направится Фрид, нам нужно больше информации. Опытнее Когана в области допросов у нас в группе никого не было. У бывшего следователя особого отдела НКВД имеется в подобном деле бесценный опыт.

– Хорошо, – кивнул Борис, – только вы мне не мешайте. Допрос – дело тонкое, и лучше всего, когда в этом процессе участвуют двое. Тут давление не поможет. Сломать человека, давя на него, можно, но он начнет признаваться во всех смертных грехах, даже в вымышленных. А нам нужна истина.

Мы втроем уселись перед картой, пытаясь связать положение на фронте с предполагаемыми действиями Фрида.

Майор Буранов на скорую руку обрисовал нам положение на данном участке, и теперь было о чем размышлять. Мы сошлись во мнении, что диверсант не отправится туда, где нашу оборону пытаются пробить немецкие танковые клинья. В той кровавой мясорубке легко погибнуть, даже не дойдя до передовых позиций. А разгоряченные боем немецкие солдаты запросто могут, не задумываясь, пристрелить «советского лейтенанта», если он выйдет им навстречу. Могут и наши солдаты посчитать Фрида своим дезертиром и выстрелить в спину. Переодеваться в немецкую форму не менее опасно. Да и вообще в данной ситуации одежда почти не играет роли. Роль играет лишь ситуация, в которой ты оказываешься во время перехода. А она должна быть относительно спокойной. А такой участок фронта сейчас найти было сложно, почти невозможно. Но попытаться все же придется, потому что Фрид должен как-то попасть к своим.

Часовой отодвинул засов, и Коган спустился в землянку. Дмитренко, босой, вскочил с деревянной лежанки, придерживая штаны руками. Брючной ремень у него отобрали.

Борис постоял немного, молча рассматривая арестованного с ног до головы, чтобы дать ему почувствовать себя жертвой, добычей, человеком, полностью зависящим от других, в частности, от этого вот вошедшего к нему оперативника НКВД. Потом Коган сел на другую лежанку у противоположной стены и коротко приказал:

– Сядь!"

"Диверсант послушно опустился на лежанку, поерзав босыми ногами по холодному земляному полу. Судя по его напряженному лицу, ничего хорошего он от визита этого темноволосого человека с большим хищным носом не ждал. И взгляд темных глаз Когана не выражал ни сочувствия, ни угрозы.

Он был холодным, почти равнодушным. И это было страшнее всего. Что может быть страшнее равнодушия к тебе со стороны людей, которые могут тебя убить, чтобы не возиться с пересылкой куда-то, чтобы не писать каких-то бумаг. Ты для них балласт, и они запросто могут от тебя избавиться. Если тебя хотят убить из чувства ненависти, здесь действуют хоть какие-то эмоции. А вот когда равнодушно, то это страшно вдвойне. Ты для своих палачей уже не человек, а мертвец.