Ритм дыхания изменился, его затошнило, и в судорогах он захлебнулся собственными рвотными массами. Обманул, сбежал от поймавшего и пленившего его фанатика. Ангела не удержать. Ангел идет домой…

Глаза Гурова на мгновение стали большими и круглыми, как блюдца в парадном сервизе Капитолины Сергеевны Молотовой.

— Что, Лев? Ты что-то вспомнил?

— Да, я вспомнил… — Он снова посмотрел на листовку, и на этот раз чувство вины не было таким пронзительным. — Нет их в городе, Витя. Знаешь, где монастырь старый находится у вас? Туда гони.

Виктор озадаченно прикинул в уме, сузив глаза, начал искать взглядом, где бы ему развернуться.

— Так точно, товарищ полковник, летим на всех парах. А пока летим, ты расскажешь мне, почему именно там?

— Потому что в городе сейчас пытаться спрятать Полонского бесполезно. Да, мы взяли буклет, но посмотри на город. Он до самого утра будет похож на пионерский лагерь в последнюю королевскую ночь, когда вожатые добрые и дискотека до рассвета. Милованов хоронил своих жертв под картинками Полонского. Но самые известные из них уничтожены во время беспорядков, а возле тех, что попроще, сейчас настоящие паломничества, так? К ним не подступиться. Но почти никто не знал о том, что Аджей пишет последнее полотно. Прощается с городом. Я узнал об этом, когда мы разговаривали ночью. А в «Новом дне», в клубе, куда меня водил Толик, мне рассказали, что он реставрирует стены для работ Полонского, и одна из них именно там. До нее едва ли добрались вандалы или туристы. Это их последняя совместная работа, так сказать, — Аджея и Толика. И я тебе голову даю на отсечение, Виктор, что они там.

Волнение его улеглось. Он видел цель и более в себе и своих выводах не сомневался. Сизый смотрел вперед, крутил баранку и шипел сквозь зубы, когда что-то в переменчивой мозаике на дорожном полотне не укладывалось в его планы.

За окнами на крыльях фейерверков и огненных шоу летела последняя ночь ангела. Город не знал об этом. Люди пили и пели, танцевали и обнимались. Было что-то языческое, идолопоклонническое в том, как расписаны были изображением одного и того же улыбающегося лица стены и автобусы, куртки и окна. На выезде из города, когда они проезжали место, где прежде красовалось «Слово» кисти Полонского, дань его отношению со сплетниками и прессой, Гуров повернулся на сиденье, сомневаясь, не показалось ли. Не показалось — зияющая дыра, из которой вынули труп, уродливый шрам на теле картины, был украшен цветами. На асфальте у пролома также лежали цветы, мелькнули огоньками зажженные свечи.