Капитан, знавший своего начальника в лицо, тут же перестал сомневаться и поднялся с пола, отряхнул мундир и только после этого отдал честь.

До этого Подберезскому никогда еще не приходилось видеть таких бледных омоновцев. Это же надо, их двоих, вооруженных автоматами, уложил на пол безоружный в наручниках!

— Садись, — Подберезский поднялся с кресла и вновь уступил его законному владельцу.

Но капитан не спешил занимать кресло. Вполне могло получиться так, что генерал не позволит этого сделать и не исключено, он служит здесь последний день.

— Вы что это без разбору хватаете?

Капитан, еще не понявший, что произошло, кто такой Подберезский, сообразил одно: он напортачил, и его люди взяли нужного или для ГРУ или для ФСК человека.

— Я на них не в обиде, — Подберезский шагнул к гээрушнику."

"Тот улыбнулся ему краешком губ и подмигнул. Андрей решил сам пока ничего не говорить. Не известно, какую легенду придумал для него Бахрушин и нечего портить чужую игру, если обстоятельства складываются так, что ты не наверняка можешь в ней выиграть Генерал покачал головой, рассматривая разрушения, произведенные Подберезским.

Больше всего его огорчило не то, что у одного омоновца в кровь было разбито лицо, и что другой до сих пор пошатывался после удара, сколько изуродованная притолока и выколотая на потолке и стене штукатурка.

— Что бы к завтрашнему дню здесь идеальный порядок навел, капитан.

Он подошел к столу, взял в руки протокол и держа его где-то в метре от лица, как это делают дальнозоркие люди, принялся читать.

Только тут Подберезский вспомнил, что трубка телефона еще не повешена, а значит, есть связь с Москвой.

Он схватил ее:

— Леонид Васильевич!

И тут отозвался незнакомый ему голос.

— Это Подберезский?

— Да.

— Он просил передать вам, что скоро будет в Калининграде.

— К нам вопросов больше нет? — поинтересовался гээрушник, подталкивая Подберезского к двери.

— Если у них нет, — пожал плечами генерал, то и у меня тоже. Вы, капитан, хотите что-нибудь узнать, или может быть, сержанты желают? — Когда генерал говорил, он недовольно кривил губы, понимал, что его люди действовали в общем-то правильно, но после звонка из Москвы чувствовал себя неуютно.

Его самого отчитали как мальчишку, и теперь он хотел заставить чувствовать то же самое и других.

— Нам некогда, — Подберезский шагнул к столу, забрал с него свой пистолет и, не доставая его из полиэтиленового пакета, сунул в кобуру.

На улице по-прежнему моросил дождь, дул ветер.

Небо из иссиня-черного сделалось пепельным. Приближался рассвет. Гээрушник с уважением смотрел на Подберезского.