Поселяете нас на небеса и жалуетесь, что мы неприступны. Но мы не живем на небесах, Кира. Мы живем в вас — в каждом из вас… но почему-то никогда, никогда не встречаемся с вами…

— Но я…

— А ты встретилась со мной. И теперь ты в меня веришь. Твоя вера очень важна для меня — ведь теперь мы с тобой очень крепко связаны, — девушка потянула с плеч шарф и накрыла им голову, так что его складки свесились вперед, наполовину спрятав ее лицо. — Там, где ты живешь, все будет, как прежде, и все будет забыто… но ты будешь помнить все. Теперь и ты тоже моя.

— Но ведь камень…"

"— Камень уже ничего не значит, — девушка отвернулась и легко шагнула в сторону. — Вера не в камнях, не в золоте, не в призраках и не в словах. Вера в сердце и в твоей крови, которую ты отдала этому месту. И важно сейчас лишь то, в какую меня ты веришь. Какую меня ты чувствуешь? Какой я для тебя существую? Думай не о том, что ты видела. Думай о том, что ты знаешь. Кто я, Кира? Какая я?

Кира напряглась, глядя на ее затылок, прикрытый тонкой материей, потом зажмурилась, пытаясь понять, пытаясь осознать… Перед ней в стремительном полете пронеслись золотистые поля, тяжелые корзины, отмщенные обиженные, огромные стада, свадебные торжества, охотники, возвращающиеся с богатой добычей, детская возня, счастливые улыбки,… но то и дело в этих красочных полотнах появлялись прорехи, и из них выплескивалась тьма. Кира отчаянно гнала ее прочь — ведь все, что происходило до сих пор, придумали люди — как ни крути, все это принадлежало Вере и Тасе, все это было частью именно их веры, а не частью истинного… но кто знает, что оно такое — это истинное — и есть ли оно вообще? Каждый смотрит на мир своими глазами и каждый верит по-своему…

Хрипло дыша, Кира подняла веки, глядя на темную женскую фигуру, потом тихо произнесла:

— Ты…

Та резко развернулась, одновременно ладонью сметая шарф с головы, и на Киру пристально и насмешливо глянули наполненные сияющей тьмой глаза. Печаль бесследно исчезла с обратившегося к Кире лица, и теперь казалось, что это существо никогда не ведало печали. Лицо осталось все так же беспредельно прекрасным, но теперь это уже была не мягкое девическое очарование, а красота зрелой женщины — красота диковатая, жесткая и недобрая, и в появившейся на губах улыбке не было ничего кроме холода.