Но какой теперь от этого толк… Я плакала. Я не хотела вылезать из кровати. А иногда смотрела в одну точку, размышляя, что могла бы сделать иначе. Иногда во мне что-то ломалось, и я теряла интерес к происходящему вокруг. Мой малыш ушел.

Я потеряла не только попугая. Сейчас я это понимаю. Одна потеря тянет за собой боль всех прежних потерь. Она набирает силу и объем, точь-в-точь как снежный ком, который катится с горы. Я горевала по всему, чего лишилась в жизни. Я пыталась похоронить свою боль. Иногда отрицание полезно, но, как сказал Бессел ван дер Колк, ведущий специалист по посттравматическим состояниям, “тело помнит все”. Скорбь всегда остается внутри нас – в теле или в психике.

Сейчас я могу об этом написать, потому что сумела проработать свои потери. Я горевала по маме. Мне хотелось бы иметь более счастливое детство, в котором мама не болеет. Я горевала по друзьям, с которыми разлучала нас судьба. Я чувствовала себя одинокой. Со смертью Манго я погрузилась в глубокую саморефлексию, которая позволила мне простить себя, енота и всех остальных, кого я хотела обвинить, чтобы облегчить свое горе.

Я вспоминаю Манго каждый день, но никогда бы не согласилась заменить боль от его потери на возможность не знать его. Моя любовь к нему не исчезла. В укромный уголок в моем сердце больше не заглядывает солнце, но это не значит, что я поставила крест на любви. Когда я думаю о Манго, мне вспоминается цитата Халиля Джебрана: “И когда тебе горько, загляни опять в свое сердце, и ты обнаружишь, что только то, что приносило тебе радость, дает тебе и печаль”.

Мне было плохо оттого, что Сэмми, вероятно, очень испугалась. Я не могла отделаться от мысли, что енот напал на Манго на ее глазах. Однако я рада, что они с Манго оставались обычными соплеменниками, а не парой и Сэмми не пришлось сильно горевать. Ранним утром, когда Манго умер, я поехала за Сэмми и привезла ее домой. Она была беспокойной и взбудораженной, но через несколько дней приутихла. Печаль обошла ее стороной. Я же плакала каждую ночь в течение нескольких недель. Долгое время я держала Сэмми поблизости: мне нравилось гладить ей перья, как когда-то Манго.

Я очень тосковала. Я вспоминала, как этот милый маленький какаду приходил поклянчить что-нибудь вкусное, и мне этого страшно не хватало. Сэмми и Манго были и до сих пор остаются моей семьей, и мне было страшно, что и Сэмми когда-нибудь покинет меня.

Она прожила еще семь лет. Однажды вечером мы с Мэттом, моим мужем, вернулись домой из однодневной поездки и обнаружили Сэмми на полу. Нехороший знак. Птицы, обитающие на деревьях, редко спускаются на землю, где слишком много хищников. Мы с Мэттом молча переглянулись, завернули Сэмми в одеяло и помчались на машине к знакомому ветеринару-орнитологу.