В годы диктатуры пролетариата кухаркины дети с революционным задором в сердце и маузером в руках уплотнили хозяев дома, оставив им одну комнату. Туалет, кухня, и ванная комната с бронзовыми водопроводными кранами в виде львиных голов, стали общими. После благополучно почившей в бозе перестройки, Генрих Вольфович выкупил весь особняк целиком и сделал ремонт, вернее, не ремонт – реставрацию дома. Когда Кох впервые зашёл в обновлённый особняк, больше всего его поразила ванная комната, где знакомые с детства львиные головы весело приветствовали его начищенной до блеска бронзой.

Родители Коха давно умерли. Перед смертью отец в больничной палате шепнул ему на ухо:

– Скажи Марфушке, чтобы передала тебе архив. Я всё завещаю тебе. Там всё… Прочтёшь, сам всё поймёшь! Но чтобы ни случилось, помни – ты Кох!"

"Разобраться с архивом Кох не успел. Сразу после похорон его арестовали за фарцовку, и в Ленинград он вернулся только через пять долгих лет, опалённый зоной и колымскими морозами. Первую неделю Кох только и делал, что пил водку, досыта ел домашнюю стряпню и отсыпался за все пять лет. Домработница Марфуша всё понимала, и как могла, помогала Геночке вернуться в нормальное русло жизни.

Через пять дней, когда Гена мучился похмельем, Марфуша принесла в комнату большой запылённый, инкрустированный серебром деревянный ларец.

– Вот, это тебе, Гена, покойный родитель завещал, архив, значит. Ну, а что там и зачем – сам разберёшься, – тяжело вздохнула пожилая женщина, вытерла руки фартуком и ушла на кухню.

Кох брезгливо приподнял пыльную крышку: ларец до самого верха был забит пожелтевшими бумагами. Возиться со старыми бумагами у Гены не было никакой охоты.

После Колымы его манил призывно звучащий по вечерам женский смех и яркие огни знаменитых ленинградских ресторанов. Однако, пересилив себя, Кох запустил руку внутрь ларца и стал шарить под кипой старых газетных вырезок. На ощупь он нашёл что-то круглое и тяжёлое. Это «что-то» он немедленно извлёк на свет. Генрих Кох не был ювелиром, но догадался, что полыхающий неземным огнём чёрный камень, обрамлённый в потускневший золотой перстень, стоит очень дорого. Надев перстень на безымянный палец левой руки, он неожиданно почувствовал, как мучавшее его похмелье куда-то улетучилось, а в голове появились трезвые мысли.

В этот день Генрих не пошёл в ресторан. Побрившись и приняв душ, он поехал в институт городского хозяйства, где проучился три года и был отчислен с четвёртого курса по причине судимости. В институте декан покосился на массивный перстень и задумчиво произнёс: «Сейчас, в середине учебного года, сами понимаете, восстанавливаться нет смысла. Может, что-нибудь смогу для Вас сделать к началу нового учебного года, а пока подайте в секретариат заявление».