Мыслями он уже был на заводе, слушал Татьянино утреннее бормотание вполуха и вечером уж точно не мог вспомнить ни одного слова из ее монолога, что бесило жену чрезвычайно. «А можно просыпаться с радостью от того, что на соседней подушке в сладкой предрассветной мгле видится любимое лицо. И выйти потом, после всего, из душа, втягивая в легкие запах только что смолотых кофейных зерен и яичницы с гренками. И за завтраком просто молчать, потому что главные слова уже сказаны раньше, в спальне, а все остальное мелочь, суета, вроде не купленного ко вчерашнему ужину батона (ну, забыл, прости засранца!) и просьбы уж сегодня-то не забыть.

И сегодня точно не забудет, потому что обязательно хоть раз за день вспомнит и просящую улыбку, и пальцы, коснувшиеся его легонько в тот момент. Вспомнит и на пару минут забудет, что идет совещание и у него в кабинете за столом полтора десятка мужиков, недоуменно косящихся на вдруг застывший взгляд начальника», – Зотов думал так, а тоска, его спутница, уже проснулась в нем вместе с его решимостью.

В кабинет все-таки переехал он, а не жена. Скрипучий диван раздражал его страшно, он был коротким и узким и больше подошел бы для пыток, чем для отдыха.

Но это было лучше, чем там, в спальне. Только Татьяна, не поняв до конца смысла этого его переселения, вламывалась к нему в любое время, нимало не заботясь, спит он или нет. Сил ругаться с ней у него не было, и однажды он молча приделал задвижку. Толкнув по привычке дверь в кабинет и поняв, что она заперта изнутри, Татьяна на миг растерялась, но через секунду уже неистово молотила кулаком по дереву, выкрикивая угрозы. «Уйди, я сплю!» – рыкнул он, когда она замолчала, ожидая, что сейчас раздастся щелчок. Наверное, именно в тот момент его жена и поняла, что их разделяет не только эта дверь. На следующий день, видимо посовещавшись со своей матушкой, она была с ним ласкова и даже попыталась пронести ему его кружку с кофе в кабинет. Но он ее не пустил, взяв поднос из ее рук и буркнув «спасибо». Отныне это была его территория.

Зотов растерся махровым полотенцем и натянул плавки. Нога уже не болела, только хромота еще была заметна, особенно когда он торопился. «Я теперь похож на графа де Пейрака, и у меня только одна возможность завоевать сердце женщины – обаяние и деньги.

Но ни того, ни другого у меня нет», – Зотов все продумал: сегодня на собрании акционеров он попросится с поста директора. Чтобы было время заняться приобретенными цехами. А вечером скажет жене, что уходит. Нужно лишь заехать посмотреть, закончили ремонт в маминой квартире или нет. Должны бы уже.

На кухне никого не было. Яичницу он мог пожарить и сам, только есть не хотелось, и колбаса, положенная на подсохший в плохо закрытой хлебнице кусок багета, заменила ему завтрак.