Про братнины подвиги слушал спокойно, и Демьян Григорьевич на его счет успокоился, стал к младшему присматриваться, тому как раз шестнадцать годков исполнилось, самый опасный возраст, любая дурь может в голову прийти. Но нет, Васька, хоть братом и гордился и перед дружками хвастался, сам на фронт не рвался, учился, правда, тоже через пень-колоду, так, середнячок, не то что Колька, и на завод поступать не спешил. Все больше по хозяйству крутился, матери помогал. И Демьян Григорьевич окончательно успокоился. Сорок четвертый год отпраздновали весело, с елкой даже, Васька из лесу притащил. И хоть с харчами по-прежнему было не очень, зато войне скоро конец, это уж непременно. За это и первый тост выпили. Потом за Петьку, чтоб живой вернулся, а четвертый тост Демьян Григорьевич тихонько поднял сам, за то, чтобы Зинаида Вейсбах выжила. За то, чтобы Ленинград из блокадного кольца вырвали. И сбылось.

Двадцать седьмого января сорок четвертого года прорвали блокадное кольцо! Демьян Григорьевич, когда по радио услыхал, заплакал. Так заплакал, как будто у самого семья в Ленинграде была. Кондрат, дружок старый, задергал потом: чего да чего? Еле отвертелся. Даже со службы удрал, чтобы дома такое событие отметить, а там как раз Васька один, кашеварит. Евдокию Демьян Григорьевич с завода в больницу перевел, санитаркой, тоже, конечно, не баклуши бить, а все полегче, чем на заводе. Болеть она у него стала. Как Петр в армию сбежал, поседела вся, и здоровье в одночасье подорвалось. Так что жену он теперь берег. И Васька молодцом, первый материн помощник. И такое у него умиление к сыну накатило, а тут еще радость от снятия блокады, ну и вывалил он ему и про цацки царские, и про корону. Васька слушал внимательно, не перебивал, и к концу рассказа Демьян Григорьевич уж совсем скис, решил, что будет как с Колькой. Но Василий помолчал маленько, а затем серьезно так, вдумчиво спросил:"

"— А как думаешь, батя, сможем мы тогда на море уехать? Здесь оставаться будет опасно, знают нас все, присматриваться начнут. А вот на море бы… Мы по географии проходили, там тепло, пальмы, персики, сливы, груши, и дом свой можно купить с садом, а забор повыше.

У Демьяна Григорьевича от таких слов душа запела. Нашел-таки, наконец, наследника, единомышленника.

И стали они с тех пор с Василием уединяться. И всякие разговоры вести, планы строить, как закончится война, и поедут они в Ленинград, и как им лучше быть, и как Вейсбах разыскать. И как карту доставать будут, а потом в Тобольск поедут. Много говорили, пока не приметил Демьян Григорьевич, что Колька к ним присматриваться стал.

Помрачнел сразу и затаился на сына. Колька-то уже большой лоб вырос, девятнадцатый год пошел, и решил он его в общежитие при заводе спровадить.