Макс, сам того не понимая, внедрил в этот мир философскую концепцию «малое зло во имя великого добра», и у него получилось. Воины расслабились, заулыбались, но ночевать ближе, чем на полдня пути от этой инсталляции отказались наотрез.

Через две недели. Аншан— Мой повелитель, — начальника стражи трясло от страха. Сообщать плохие вести высокому руководству всегда считалось плохой приметой потому, что после этого могло резко ухудшиться самочувствие, вплоть до летального исхода. — Наша тысяча воинов погибла. Вся. До последнего человека.

Наместник, поглощавший немыслимо редкую, и настолько же немыслимо дорогую рыбу из Средиземного моря, поперхнулся.

— Что значит, погибла вся? Персов было сто, а этих тысяча?

— Да, мой повелитель.

— Как это могло случиться?

— Мы не знаем, господин.

— Собрать ополчение, догнать и посадить всех на кол! — завизжал Син-Урраш.

— Мой повелитель, — начальник стражи зажмурился от страха, — воины отказываются воевать с персами. Они боятся.

— Чего они боятся? Это всего лишь грязные нищие горцы!

— Мы нашли место, где погибли наши воины, господин. В плен не взяли никого, раненых добили и обезглавили.

Из голов сложили пирамиду в полтора человеческих роста, на вершине ее — голова тысячника, которая смотрит на наш город. У меня воины чуть не обделались от страха, а после возвращения засели в кабаке и пьют, и каждый новый вечер эта пирамида становится все выше и страшнее. Их уже полгорода услышало, и все, кто слышал, норовят переврать и добавить от себя. В общем, никто воевать не пойдет, потому что считают персов злыми демонами.

— Демонами, говоришь, — задумчиво произнес наместник, ковыряя ставшую омерзительной рыбу.

 — А позови-ка мне верховного жреца. Это по его части.

Неделей позже, на месте битвыНаместник со свитой и группа жрецов великого бога Иншушинака хмуро разглядывали жуткую икебану. Сопровождающие их воины опасливо жались в стороне и что-то шептали, делая знаки, отгоняющие злых духов.

Головы вспухли на жаре и производили еще более отталкивающее впечатление, чем раньше. Да и благоухали, надо сказать, не розами. Вокруг валялись тела, многие из которых имели характерные следы удара копья в сердце, что недвусмысленно намекало на то, что раненых добили и в качестве пленных не рассматривали.

Подобная дикость была тут внове. Даже ассирийцы давно уже не вырезали людей под корень, довольствуясь угоном в рабство только части населения. Чокнутый садист Ашшурнасирпал, зачищавший территории так, что там потом даже трава не росла, умер лет сто пятьдесят назад, а после него трон в Ассирии занимали вполне прагматичные люди.

Тишина степи нарушалась только сиплым шипением обожравшихся грифов, которые даже взлететь не могли, неумело переваливаясь по земле.