Ей нужно было назад, в Тархан-городец, там ведь Ольрад. Она выждала ровно столько, чтобы убедиться: сородичи и не думают вооружаться, они лишь ищут спасения подальше от русов. Они пойдут в Честов, но и там едва ли наберется столько мужчин, чтобы могли противостоять трем сотням захватчиков.

– Я с ума не спрыгнул! – сказал Тетерка, когда она спросила об этом. – Мы со всей Веденецкой волостью были, и с вашими воеводами, и с оковцами, и с хазарами конными – все равно разбили они нас. А тут я, да Любован, да Богатыня, да Желтец – волоты хоть куда, любую рать одной шапкой… Купавка! Бросай тряпье, лезь житную яму выгребать! Вон мешок возьми!

Мирава не сердилась на сородичей: они – простые оратаи, их дело – растить хлеб.

Для войны был поставлен Тархан-городец, это он должен их защищать, а не они его.

Хорошо, что Тетерка еще не отнес обратно те лыжи, на которых она ходила в лес. Никто не заметил, как Мирава вышла со двора и спустилась на лед Упы. По пути она думала только об одном: как бы успеть. Она не знала, что именно ей нужно успеть. Немыслимо казалось само то, что в такой важный и страшный день она и Ольрад оказались в разных местах.

Если он жив, она должна быть с ним, а не где-то там у Немтыря или в Честове. Если он погиб, то она… тоже должна быть с ним.

Но идти быстро не получалось: со вчерашнего болели руки и ноги, приходилось часто останавливаться и отдыхать, навалившись грудью на палку. Когда она завидела впереди Тархан-городец, уже приблизился вечер – не стемнело, но в воздух как будто сгустился, намекая на близкие сумерки.

Издали было видно, что в Тархан-городец снова явились гости – нежданные, незваные и многочисленные. На лугу горели костры, стояли сани и лошади.

Ворота были распахнуты во всю ширь, плетень обрушен – уцелело несколько коротких кусков, и те покосились, остальные лежали на валу. На гребень вала снизу вели какие-то решетчатые дорожки – Мирава сначала не поняла, что это такое, но, подойдя ближе, разглядела, что это собранные из длинных жердей лесенки. Весь город, давно знакомый и привычный, приобрел чужой вид, будто чья-то рука подняла его, потрясла и вывернула наизнанку. Только дуб Держимир стоял на прежнем месте, не изменившись. Он был словно гвоздь, которым город приколочен к месту, потому и держится, мельком подумалось Мираве.

На лугу, близ лошадей и саней, чужие люди грелись у костров. Заметив на реке Мираву, стали оборачиваться, приглядываться к ней. Однако баба на лыжах могла их немного удивить, но не напугать, и никто к ней не подошел.

Мирава поднялась с реки на тропу к воротам, отвязала лыжи, оставила их прямо на снегу и пошла в город. На валу стояли русы, опираясь на копья и ростовые топоры; они с любопытством оглядели Мираву сверху, но не пытались ее задержать. И она совсем не боялась их.