Здоровому человеку хороший удар приносит больше пользы, чем вреда. Я прекрасно знаю это по себе… Скажите сами: справедливо ли, что вы охотно пускаете к себе и дружите со всеми этими презренными истязателями собак, военными, охотниками на голубей и лисиц, а меня гоните вон, как бешеного зверя? Чем же я хуже их?

— Право, не знаю, — в большом замешательстве ответила Лидия на его длинную филиппику. — Вероятно, тем, что люди нашего круга не вступают в ряды вашей профессии.

— Вы правы. Среди боксеров мало джентльменов. Однако еще не так давно их не было также в среде поэтов и художников.

Это занятие тоже считалось порочащим джентльмена. Но мне хотелось бы знать вот что: представьте себе боксера, манеры которого были бы также безукоризненны, как манеры ваших друзей, и который по рождению вышел бы из того же круга. Почему бы он не имел права вращаться с ними в одном обществе и считать себя ровней им?

— Да, вполне разумных оснований для этого нет… Охотно признаю это. Но правильным решением этой несправедливости было бы исключение из вашего общества людей, занимающихся вивисекцией, охотой и военным делом, а не допущение к ним в среду кулачных бойцов.

Однако, мистер Байрон, — изменив тон, добавила Лидия, — было бы бесполезно спорить с вами на эту тему. Общество, к которому я принадлежу, имеет известные предрассудки. Я разделяю их и не могу их преодолеть. Разве вы не могли найти в жизни более благородного и достойного вас занятия?

— Все дело именно в том, что не мог, — почти с отчаянием произнес Кэшель. — В этом все несчастье моей жизни.

Лидия недоумевающе подняла на него глаза, но ничего не сказала.

— Вы не можете понять этого? Так я вам расскажу, как сложилась моя жизнь.

Можно мне сесть?

Он давно уже встал от возбуждения во время разговора и бегал по комнате. Лидия указала ему на стул около себя."

"— Я не думаю, чтобы ребенок мог быть более несчастным, чем я был в своем детстве, — начал он. — Моя мать была — продолжает быть и сейчас — актрисой. Вот одно из первых моих детских воспоминаний: я сижу на полу в большой комнате, где перед огромным зеркалом она, жестикулируя и произнося какие-то пугающие меня слова, разучивает свою роль. Я боялся ее, потому что она часто и больно меня наказывала.

Я до сих пор ничего не знаю о своем отце или о других моих родственниках. Однажды, когда мне было уже лет восемь, я спросил ее, где мой отец. Она жестоко побила меня тогда, и я остерегался уже вторично спрашивать ее об этом. Она была еще совсем молода, когда я был ребенком. Сперва я считал ее небесным ангелом, несмотря на свой страх перед ней. Я бы навсегда сохранил любовь к ней, если бы она занималась мной и была нежна ко мне. Но ничего этого не было.