Кто вы?

То, к чему эта рука когда-то крепилась суставами и костями, лежало поодаль, на красном снегу и черной земле. Мало узнаваемое, конечно.

Тела были хорошо видны даже с того места, где стояла Джемма: их два, по крайней мере торса. Голова одного – одной, когда-то это была женщина, – изуродованная в мокрые красно-черные лоскуты, лежала чуть поодаль, а второй головы, кажется, не было вовсе. Судить трудно: трупная синева делала растерзанные части вздувшимися, бесформенными и одинаковыми.

– Я их не почуял. – В голосе Доу едва уловимо проскользнула растерянность. – Запаха нет.

Да. Запаха действительно не было. Никакого.

Кэл сосредоточился на периметре, а Джемма, оглядывая остальных, спокойным голосом предупредила:

– Эдварда Каллена сейчас вырвет.

Блайт, с прижатой ко рту ладонью, кивнул. Кэл обернулся на него и коротко приказал:

– Стой здесь. Норман, ты тоже. – А потом взглянул на Джемму.

В ответ та с громким щелчком сняла пистолет с предохранителя и всунула в вялую руку Нормана.

– Нам точно стоит стоять здесь одним? – слабым голосом спросил Норман.

– Могу попросить Доу подержать тебя за ручку, – ответила Джемма и заставила его сжать оружие. – Только не направляй на нас.

Картина была не из веселых: разверзнутые грудные клетки, ошметки органов, оголенные объеденные челюсти… Что ж, кто-то знатно здесь отобедал.

Кэл обошел одно из тел по кругу, чтобы присесть на корточки с самой удобной стороны, и подтянул рукава куртки. Внимательный, цепкий взгляд выдавал в нем охотника – не за нечистью, а самого настоящего, воспитанного в лесах гавайской глуши дедом-смотрителем. Но для того, чтобы понять, что случилось с тем, что когда-то было людьми, а теперь лежало здесь, не нужно дедушкиного воспитания – выпотрошенные тела сами кричали о том, что с ними произошло. Хуже того, – Джемма не видела ни одного разреза, ни одной прямой линии от ножа, ни даже рваной раны от чего-то с зазубренным лезвием.

Джемма видела укусы. Везде, куда бы ни посмотрела: даже на вспухшем синем мясе и сквозь черную массу они отчетливо выделялись глубокими фиолетовыми следами.

Бедолаг разодрали зубами.

– Судя по отекам, синеве, разложению тканей… тут от четырех до шести дней, – бесстрастным голосом объявил Кэл, наклоняя голову набок. – Не меньше. Но чувствуете? Запаха нет. Никакого. И гнили я не вижу.

– И кровь свежая, – подтвердила Джемма. – Такого просто быть не может.

И тут же поняла, насколько часто они повторяли эту фразу. Ничего из того, что произошло с ними той ночью в лесу, – не могло быть. То, что с ней происходит, – не могло быть.

Она смотрела на раздувшееся, искореженное разложением и зубами некогда женское лицо. Этого не может быть – и вот они тут.