Я могла издавать только все те же нечленораздельные звуки. Рассказывай, тетушка, рассказывай!

— Много не надо, чтоб девчонку уговорить — если девчонка по тебе сохнет. А Алька же не виновата, что присохла к нему — красавец он был, такой, что по нему полдеревни девок сохло. Клялся потом, что не сильничал, что сама отдалась. А все одно, соображать он должен был! Старше же, отслужил, после армии, работал! Нельзя так. А он, видать, думал, что сумеет и там, и сям. Да только вон оно как повернулось — что застала я их, — тетка вздохнула. Потянулась к неубранной бутылке водки и отхлебнула из горла, занюхала рукавом и убрала бутылку в холодильник. Взгляд ее был тяжелый, но я знала, что не мне он адресован. Тётя смотрела туда, в прошлое. — А мне нет бы радоваться, что от кобеля жизнь уберегла — нет, я ж в обиду кинулась. И сестру родную прокляла… — Тетя прикрыла глаза ладонью. — Говорю же, дура была. А потом уже гордость не позволяла признать, что неправа. Ну и жалели меня все, я хорошая, Алька плохая. Я права, она виновата. А нет тут ни правых, ни виноватых. Вот ты есть, живая, здоровая. А мамки твоей больше нет. И только это и важно…

И снова все повторилось. Только теперь я уже прижимала тётушкину голову к груди, а она плакала — хрипло и неумело. А я гладила ее по изрядно поседевшим, но по-прежнему густым волосам.

Наконец, тетя похлопала меня по руке.

— Давай-ка, девочка, сделай нам еще чаю. И варенья из буфета достань.

И под чай с вареньем тетя подвела логический итог своему рассказу.

— Так я судьбе благодарна, что успела с ней помириться… И надо бы мне было сразу и к тебе ехать, а я все никак не могла решиться. Знаешь, Тонька, если ты столько лет живешь да холишь в себе обиды — так тяжко с ними потом расставаться… — тетя шумно отхлебнула чаю. — Ну а теперь — все. Хочешь ты иль нет — а тетка у тебя есть. Не больно богатая, да и характер у меня скверный — так люди говорят. Но в обиду тебя с мальцом не дам.

И тут я впервые за последнюю пару дней рассмеялась. Ура! У меня есть тетя! Живем!

Я хотела еще поговорить, точнее, послушать тётушкины рассказы — про их с мамой родителей, про их жизнь, про все! — но организм снова подевал. Глаза стали слипаться.

— Давай спать, — рассмеялась и тетя, отмахнувшись от моих расспросов. — У тебя ж глаза закрываются. Отдыхай. Успеем еще языком почесать. Завтра начнем картоху копать.

И с мыслями об этой великолепной перспективе я уснула, утонув в настоящей пуховой перине.

***Запил Ярослав на два дня. Всего на два, но качественно. А вечером в воскресенье выкинул недопитую бутылку вискаря в мусорный пакет — чтобы соблазна не было. Сварил себе макарон и доел котлеты — кто так, бля*дь, делает, Тоня — ушла, а котлет целый таз нажарила?!

И лег спать. Бухать — оно, конечно, хорошо. И здорово бы — на неделю.