- Но вы так долго вместе…

- Кать…

- Может лучше нам все прекратить? - говорит, но дико фальшивит, и я этому даже улыбаюсь.

Смотрю ей в глаза, вижу, что горят — несерьезно она это, просто играется, а может так совесть очищает? Не знаю, и мне плевать. Я усмехаюсь, запуская пальцы под белое, махровое полотенце и слегка мотаю головой.

- Не говори ерунды, дура. Мне хорошо с тобой. Давай реально попробуем? Я уйду от нее, ты от своего идиота — снимем квартиру. Эту хоть. Как тебе идея?

- Ты сначала уйди, а потом будем говорить.

- Кать, я серьезно.

- Я тоже, Саш. Все женатые так говорят: «я уйду-я уйду», а я не дура, ясно?! Не стану ждать тебя у окна, пока ты там со своей этой воркуешь! Если уйдешь — тогда поговорим.

- По рукам.

Стас

Я просыпаюсь от того, что на меня выливают ледяную воду. Конечно, понимаю я это не сразу, но когда вскакиваю, как ошалелый или ошпаренный, что точнее — доходит из-за капель, стекающих с лица вниз.

- Твою…мать!

Дикий ржач раздается эхом в башке, которой будто орехи кололи. Узнаю этот чертов гогот из тысячи — Юрка, козел! Смотрю на него зло, а тот кидает в меня полотенцем и цыкает.

- Прикройся. Инцест — дело семейное, но мы ж не Ланистеры.

- Какого хера ты здесь делаешь, мудак?!

- Твоя мышка пулей дернула из гостиницы, так что я думал, ты уже проснулся и разрушил ее розовые замки.

Брат заваливается в кресло, нагло ставя ноги на стол, а я смотрю на пустую кровать и вспоминаю вчерашнюю ночь. В моей квартире прорвало трубу, а у брата была смена в Астории — все сошлось один к одному. Помню, как приехал, помню, как выпивал, а потом отошел позвонить, и когда вернулся — увидел ее. Обычная вроде девчонка, не мой типаж точно, но после ряда факторов, по честному, плевать уже было, кто этой ночью будет рядом. Я просто не хотел оставаться один, да и злость надо было как-то сублимировать. Подхожу к барной стойке, смотрю на нее в профиль, не поворачивается же, зараза. Странная сама какая-то, но симпатичная. Волосы короткие по плечи, русые, кожа чистая, щечки круглые, но стоит глаза поднять, и я вижу в них какую-то огромную, непомерную грусть.

«Что с тобой случилось, девочка?» - ей на вид лет восемнадцать, не больше, а слезы горькие, будто все сто лет прожила, - «М-да...Ты точно в моей лодке, малышка...»

Поэтому я увожу ее к себе и ни о чем не жалею: мне было очень хорошо. Пусть она и выглядела, как монашка-школьница, стеснялась, а скрывала внутри себя пожар. Думаю, мы все-таки помогли друг другу, как могли, поэтому сейчас я не дам в нос своему брату. Злости то и нет будто вовсе.

Оборачиваю бедра полотенцем и тихо усмехаюсь.

- Отец бы тобой гордился за твое отношение к женщинам.

- Ох, ранил до глубины души, - притворно хватается за сердце, но потом жмет плечами и добавляет, - Я ж не со зла. И ты вон подобрел.