Подземелье под постоялым двором просторнее, чем мне показалось в начале — длинное помещение с каменными стенами, несколькими факелами и масляными лампами, расставленными по периметру. Свет их тусклый, неровный, отбрасывает причудливые тени на лица людей, сидящих вдоль стен. Женщины, старики, дети — те, кто не может сражаться. В углах сложены запасы еды и бочки с водой. Кристард всё продумал. Как всегда.

Кселарон тихонько хнычет, и я прижимаю его ближе, покачивая.

— Тише, мой маленький, всё хорошо, — шепчу я, не веря собственным словам.

Потому что ничего не хорошо. Мой муж там, наверху, сражается с тварями, о которых только в страшных сказках и рассказывать. А мы здесь, в относительной безопасности и неведении, что в некотором смысле хуже всего. Неизвестность разъедает изнутри, как кислота.

— Надо было дать ребёнку успокаивающий отвар, — раздаётся сухой голос справа от меня. — В моё время детей не брали на войну.

Майгара сидит, выпрямив спину, словно проглотила копьё. Даже сейчас, в подвале, среди пыли и страха, она умудряется выглядеть так, будто сидит на королевском приёме. Седые волосы собраны в безупречный узел, платье без единой складки."

"Сжимаю зубы, подавляя желание огрызнуться. С тех пор как она приехала, каждый день превращается в испытание. Ничто не устраивает её — ни то, как я держу ребёнка, ни то, как я управляю постоялым двором, ни то, как я дышу.

— Мы не на войне, — отвечаю я тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы в убежище. И Кселарон чувствует наш страх.

— Ты слишком много позволяешь ему чувствовать, — фыркает она. — Дети должны быть дисциплинированными с самого рождения. Особенно дети драконов.

На последних словах её голос снижается до шёпота, но всё равно несколько голов поворачиваются в нашу сторону. И это они ещё не знают, что твари пришли именно за Кселароном.

— Майгара, пожалуйста, — начинаю я, но она перебивает.

— Я видела, как ты его кормишь. Грудью, прямо при всех, как какая-нибудь крестьянка. В благородных семьях для этого есть кормилицы.

Чувствую, как внутри поднимается волна раздражения. Я понимаю, что свекровь просто волнуется, что это её способ проявлять заботу. Но сейчас, когда я дрожу от страха за мужа, её придирки кажутся особенно невыносимыми.

Несколько человек вокруг нас начинают беспокойно переглядываться. Наш спор — единственное развлечение в этом подвале, в подвешенном состоянии ожидания. Но мне не до них. Мне хочется закричать, выругаться, но я смотрю на напряжённое лицо Кселарона и делаю глубокий вдох.

— Послушайте, — говорю я, понизив голос и поворачиваясь к Майгаре. — Я понимаю, что вы беспокоитесь. Мы все беспокоимся. За Кристарда, за людей наверху, за себя. Но ссоры не помогут нам.

В её глазах мелькает что-то, чего я раньше не замечала.