Стремительно отшатываюсь и инстинктивно бью его по пальцам.

— Я не люблю, когда меня трогают, — с запозданием понимаю, как это выглядит со стороны, и пытаюсь самую малость смягчить, чтобы не выглядеть как истеричка. Да и вообще, лучше Тихомирову сразу все разъяснить. Нечего распускать руки. — Возможно, тебе трудно перестроиться, — выпаливаю взволнованно. — Но я больше не младшая сестренка твоего друга, а взрослая женщина. Ты не можешь ко мне прикасаться.

Как Тимур реагирует на мою пламенную речь? Ухмыляется, черт его подери!

— Спокойной ночи, — наконец-то мой голос звучит холодно.

Только ему хоть бы что.

— До встречи, Птичка.

Дверью хлопаю ненамеренно. У меня нет привычки портить чужое имущество, просто не рассчитываю силы. Наверное, в тот момент ничего не могу контролировать. Поднимаюсь по ступенькам, одну за другой прохожу, а в висках одно и то же стучит.

Он не помнит… Он не помнит… Он не помнит…

Полчаса назад я боялась, что Тихомиров узнает о том, что Миша его сын. А сейчас мне больно из-за того, что он, оказывается, совсем все забыл. Все. Какая жуткая ирония жизни. Впору расхохотаться над собственной глупостью, да только не получается.

"— Ну, что там? — мама встречает в прихожей.

— Ничего.

— Что значит, ничего?

— То и значит. Он ничего не понял, — повесив куртку, направляюсь в ванную. Уже взявшись за ручку, спрашиваю у мамы крайне спокойным голосом: — Присмотришь за Мишей, пока я в душ схожу?

— Конечно. Иди. Я пока начну ему читать.

— Спасибо.

Старая Полина, несомненно бы, расплакалась. Но не я. Все эти эмоции проходящие. Больше неважно. Для меня имеет весомое значение лишь мой сын. С ним все хорошо, и я счастлива.

[1] «Well done» — максимальная степень прожарки стейка.

8

Птичка

— Мам, холодец снова не застыл, — со вздохом сообщаю я, глядя на хлипкое желе.

— Черт возьми, — ругается за моей спиной мама, непрерывно стуча по клавишам. — Гори он синим пламенем, этот холодец! Чтобы я еще его готовила!

— Ну, ничего страшного. Растопим и съедим первого числа, как бульон, — захлопнув дверцу холодильника, распечатываю сыр и выкладываю его на доску. — Помнишь, папа так любил? — улыбаюсь.

— Помню, конечно, — голос мамы меняется, становится мягче. На какое-то время она даже тарабанить по клавиатуре перестает. Пару секунд молчит, а потом важным тоном выдает: — Подсыпь-ка конфет в вазочку, а то опустела, — и возвращается к своей книжке.

— Опустела? Сама по себе? — хмыкаю я. — Точишь сладкое, как бобер дерево. А потом анализы плохие.

— Ну, доня… Не начинай эти бессмысленные проповеди. Ела, ем и буду есть. Подсыпь.

Подсыпаю, конечно. Наткнувшись взглядом на чашу с соусом, хмурюсь.