Бесполезно было объяснять ему, что врагом народа в тридцать пятом году мог оказаться кто угодно – и академик, и неграмотный деревенский старик, и всенародно любимый заслуженный артист, и скромный бухгалтер, потому что расстреливали человека не за то, что он враг народа, а наоборот, объявляли его врагом, потому что он кому-то мешал и его нужно было расстрелять.

Несмотря на все это, Софья испытывала чувство вины за то, что произошло. Она видела, как ее мальчик «набирает обороты», как, пользуясь рассказом о несчастном детдомовском детстве и несправедливо репрессированной матери, выцарапывает себе поблажки и льготы… И богатеет.

День ото дня, год от года. Он давно уже не жил вместе с Софьей, она и вовсе утратила всякую возможность влиять на него хотя бы в мелочах. Но все равно она испытывала чувство вины за то, что случилось. Поэтому и не возражала, когда Елена заявила, что внук Софьи не должен больше быть Бахметьевым. Если уж ее родной единственный сын повел себя так неосторожно и поставил молодую жену с маленьким ребенком на руках в такое сложное положение, то какое право мать имеет оспаривать решения невестки, тем паче направлены они, решения эти, исключительно на благо внука. "

"– Как только мой новый муж усыновит мальчика, – говорила юная вдова, которой в тот момент едва исполнилось двадцать три года, – у вашего внука, Софья Илларионовна, будут новые дедушка и бабушка. Ваше появление рядом с нами будет вызывать массу вопросов. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Бахметьева понимала. Ее сын – расстрелянный преступник, и поэтому ее отлучают от внука. И сделать с этим она ничего не может.

– Может быть, потом? – робко спросила она.

– Когда мальчик вырастет? Конечно, Леночка, я понимаю, сейчас надо скрыть эту историю как можно тщательнее, но попозже, когда он станет большим… Ведь ты расскажешь ему, правда?

– Еще чего! – раздраженно фыркнула невестка. – Как это я буду рассказывать ребенку, что его отца расстреляли, потому что поймали на махинациях. Вы что, Софья Илларионовна, совсем рехнулись? Никогда мальчик не узнает об этом. Такой позор!

– Но ведь вовсе не обязательно говорить ему про махинации и расстрел. Можно просто сказать, что его отец умер или погиб много лет назад и что у него есть еще одна бабушка, мать покойного отца.

Софья сама не заметила, как начала умоляюще заглядывать в глаза Елене. Мысль о разлуке с единственным внуком – последним родным по крови существом на этом свете – была непереносима. И облегчить боль могла только надежда. А Елена не хотела давать пожилой свекрови эту надежду.

– Ладно, посмотрим, – милостиво снизошла невестка. – Значит, так, Софья Илларионовна, на следующей неделе мы уезжаем в Москву.