Ты помнишь?! Или у тебя такая же короткая память, как у Браунов?

– Я помню, – сказала она.

– Ты помнишь доктора Филипса и мистера Бертона, и их большие дома, – и лачугу-прачечную моей матери, и отца-старика, продолжавшего трудиться на них; и их благодарность – его повесили доктор Филипс и мистер Бертон. Однако, – продолжал Уилли, – времена изменились, изменились и обстоятельства. Теперь мы посмотрим, кто против кого издает законы, кого следует линчевать, кто будет ездить в заднем конце автобусов, кому отгородят особые места в кино и театрах. Подождем и увидим.

– О, Билли, ты накличешь беду!

– Об этом все сейчас говорят. Каждый думал про себя об этом дне, надеясь, что он не наступит. Думали: А что, если этот день придет, если белый человек появится вдруг на Марсе. Но вот он, этот день, и нам некуда от него бежать.

– Уж не собираешься ли ты позволить белым людям жить здесь.

– Точно. – Он улыбался, но это была хитрая, подлая улыбка, и глаза его были безумны. – Пусть они приходят, и живут здесь, и работают – почему бы нет. Но чтобы заслужить это, им придется жить в крошечном районе города, в трущобах, и чистить нам ботинки, и убирать за нами отбросы, и сидеть в последних рядах галерки. Вот и все, чего мы от них потребуем. И раз в неделю мы будем вешать по одному или парочке из них. Все очень просто.

– То, что ты говоришь, бесчеловечно, и это мне не нравится.

– Тебе придется привыкнуть к этому, – сказал он. Он резко затормозил возле их дома и выпрыгнул из машины. – Найди мои ружья и моток веревки. Мы все устроим как надо.

– О, Билли! – взмолилась она, оставаясь в машине в то время, как он взбежал по ступенькам и хлопнул входной дверью.

Она пошла за ним. Она вовсе не хотела идти за ним, но он чем-то громыхал на чердаке, ругался как безумный, пока не нашел четыре свои ружья. Она увидела блеск этого отвратительного металла в темноте чердака, хотя его самого не могла разглядеть-такой он был черный; она только слышала его проклятия, и наконец его длинные ноги в клубах пыли стали спускаться с чердака, и он набрал кучу медных патронов, вытащил патронники и запихнул в них патроны. Его лицо оставалось жестким, тяжелым, и за всем этим скрывалась терзавшая его горечь.

– Оставьте нас, – продолжал он ворчать, опустив вдруг руки и не контролируя себя. – Оставьте нас, черт подери, в покое, слышите.

– Билли, Билли…

– И ты… и ты! – И он так посмотрел на нее, что она почувствовала, как его ненависть коснулась ее разума.

За окном дети продолжали болтать друг с другом.

– Белый как молоко, она сказала. Белый как молоко.

– Белый как мел, которым мы пишем, как камень.

Уилли выскочил из дома.

– А ну, пошли все в дом. Я запру вас. Не видать вам никакого белого человека, и нечего трепаться о нем, бездельники несчастные. Пошли, пошли.