Сергей Петрович возражать не стал. Повернулся и не спеша побрел на манеж. С любопытством подумал: «Неужели не сбросит?»

Все обошлось без происшествий. Мавр вел себя пристойно: длинно и пружинисто вышагивал, командовали – переходил на рысь, а в галопе был мягок и непринужден. Карие, чуть насмешливые глаза Сергея Петровича при виде такого небывалого события округлились и изумленно запрыгали.

– Двадцать лет при лошадях, а такого еще не видел, – шептал он. – Черт знает что! Наверно, на Северном полюсе медведь подох.

А Мавр продолжал удивлять зрителей. Все команды наездника выполнял легко и свободно, барьеры брал на одном дыхании. Митька торжествовал. Мавр, гордый и недоступный Мавр, слушался его малейшего движения, взмаха руки, голоса. И ни разу не попытался сбросить, как это он непременно проделывал с другими.

Сергей Петрович решил произвести небольшой эксперимент. Он подозвал одного из учеников и попросил минут на пять заменить наездника. Чуда не произошло. Мавр остался верен себе. Уже через минуту парень с виноватым видом валялся на земле, а Мавр, фыркая, боком удирал в конюшню.

Так началась эта непонятная для всех дружба.

Митька принял ее просто, без затей, не придавая ей особого значения. Он был великодушен и добр и, как все добрые люди, никаких других отношений, кроме товарищеских, не признавал, и очень удивился бы, если бы кто-то не ответил ему взаимностью.

Для Мавра все было сложнее. Мальчишка с певучим голосом напомнил ему детство, когда он, смешной и тонконогий, летал за матерью по прекрасному, манящему неизвестными запахами лугу. Порой эти воспоминания были так ярки, что Мавр, забываясь, начинал призывно ржать и бить копытом. Он звал мать, табун, он возвращал прошлое. Митька, чувствуя, что с жеребцом творится что-то неладное, нежно щекотал его за ушами, расправлял гриву, давал сахар. Мавр тыкался в ладонь, слизывал застывшую сгущенку, несколько раз звучно втягивал и выпускал воздух из напряженных ноздрей и замирал – весь во власти тревожных воспоминаний."

"Когда Митька уходил, Мавр, чуть не наполовину высунувшись из денника, долго смотрел ему вслед, скашивая свой желто-карий глаз так, что белок наливался кровью. Теперь снова надо было ждать до пятницы, а от пятницы – до понедельника. В эти дни Мавр начинал волноваться с самого утра. После обеда нетерпение его возрастало. Он начинал шумно всхрапывать, перебирать ногами по свежеподстеленной соломе, глухо, гортанно бормотать, словно жалуясь на что. Вот хлопнула дверь. «Он?» Чуткие уши вытягивались в струнку, замирали. «Нет!» Мавр, согнув в кольцо красивую шею, откидывался, как на пружинах, назад, в глубь денника, вздрагивая, сердито бил в пол копытом.

Наконец Митька появлялся.

– Мавр, я здесь, – раздавался в конце коридора его певучий голос.