«Чуть» — это мастерство. Я не беру боксера на первенство Европы за то, что ему двадцать лет.

— Вы спросили мое мнение, — Зигмунд потер ладони."

"— Ты сказал: думать о будущем? Я и думаю. О твоем! О его, — Сажин кивнул на Шурика. — Пока я тренер, будут ездить сильнейшие, а не перспективные. Иначе перспективные не становятся сильнейшими. Одни ждут, что их за возраст выгонят, другие — что за возраст включат.

Шурик перестал раскладывать деньги и смотрел на Сажина. Маленький и сухой, с поднятым плечом, широко расставив ноги, Сажин стоял перед Калныньшем и крутил пальцем перед его носом.

— Роберт сказал, что он стар. В тридцать четыре года человек считает себя старым? Он хотел услышать от тебя шутку… — Сажин подошел к Шурику и хлопнул его по затылку. — Считать разучился?

Шурик сбился, сложил все деньги в одну кучу и стал раскладывать заново. Сажин взял со стола двадцать шиллингов и пошел к дверям.

— Вычтешь, — сказал он на ходу. — Зигмунд, помоги Шурику, а то ты большим начальником стал. — Сажин хлопнул дверью и спустился в бар.

Он взял бокал светлого пива и сел так, чтобы была видна входная дверь. Зеркальные, блестящие от дождя двери крутились, пропуская людей и чемоданы. Мелькали форменные фуражки рассыльных и самые разнообразные головные уборы постояльцев.

Через два столика от Сажина сидели Лемке и Фишбах.

— Да, — Фишбах поправил темные очки и, вытянув полные губы, отхлебнул из кружки. — Никаких сомнений, он почти не изменился.

— Черт меня дернул послушать вас, — Лемке подвинул к себе стакан сока и опустил в него соломинку. — А если бы мы с ним столкнулись в дверях?

— Я не мог ждать, — Фишбах посмотрел в сторону Сажина и сказал: — Не поворачивайтесь, Вальтер. К русскому подошел Карл Петцке, он тоже сидел в Маутхаузене и все не может успокоиться. Все ищет… — Фишбах грустно улыбнулся. — Все ищет. Их союз мы зовем «Охотники за головами». — Он отставил пустую кружку и взял полную.

— Что нужно этим людям? — спросил Фишбах после паузы. — Мы убивали не по своей воле, а они выслеживают нас словно зверей. Десятилетиями идут по следу… А это гуманно?

— Ну-ну! — Лемке улыбнулся и положил ладонь на руку Фишбаха, — Вы еще не на суде, Пауль.

— На суде? — переспросил Фишбах, он неожиданно заговорил, задыхаясь, словно поднимался в гору. — Они могут меня судить! Они, которые годятся только как удобрения на поля. Мне стоило сказать слово, и этого Петцке…

— Ну-ну! — вновь сказал Лемке. — Уйдем отсюда. За стойкой есть запасной выход.

— Минутку, — Фишбах провел ладонью по лицу и снова улыбнулся. — Какая глупость! За все годы я ни разу не был в Маутхаузене, приказ повез ночью, чтобы меня никто не видел. И надо же… — Он покосился в сторону Сажина. — Этот русский единственный свидетель — и живой.