Изогнутая сталь, тускло блеснув в свете факелов, взметнулась вверх для смертельного удара.

Я вскинул руку с пистолетом.

И тут воздух разорвал нарастающий, пронзительный свист, заставивший всех в шатре инстинктивно вжаться в землю.

Свист оборвался оглушительным, сокрушительным грохотом. В нескольких десятках метров от нас, там, где стояла одинокая повозка с порохом (это я заметил еще перед тем как меня впихнули в шатер), земля разверзлась. И тут до меня дошло. Пристрелка. Русские артиллеристы бьют по самым ярким, крупным объектам в центре вражеского лагеря. А наш шатер стал для них идеальной мишенью.

Взрыв швырнул меня на землю, как тряпичную куклу. Ударная волна сорвала шатер с кольев, превратив его в летящее лоскутное одеяло, и накрыла удушливой волной горячего воздуха, пыли и обломков. Меня оглушило, засыпало землей. Перед тем как мир окончательно погас, сознание зафиксировало последнюю картину: отброшенное взрывом тело аги и его ятаган, кувыркающийся в воздухе отдельно от хозяина.

А затем пришла тишина, абсолютная, звенящая пустота в голове. Кажется, меня снова контузило.

* * *Сознание пробивалось медленно, рывками, сквозь плотную, гудящую вату. Первым ощущением стала земля, вибрирующая под щекой. Она дрожала, сотрясалась от тысяч шагов и далеких, глухих ударов, отдаваясь в костях мерным, грозным ритмом. Затем — звук, хаотичный, многоголосый рев битвы, крики на русском и турецком, звон стали.

Но сквозь этот адский хор прорвалось нечто, что заставило сердце сделать кульбит. Этот звук не имел ничего общего с сухим треском обычного мушкетного залпа. Он был злым, отрывистым шипением, за которым следовал резкий хлопок. Звук, знакомый мне как собственный голос: стравливаемые пороховые газы из специального отверстия в затворе моих винтовок СМ-1. Их характерный «голос» — моя инженерная подпись, которую невозможно спутать. Здесь были мои винтовки, моя армия.

С трудом разлепив веки, я перевернулся на спину. Вместо полога шатра надо мной висело серое, закопченное небо, прочерченное дымными траекториями ядер. Вокруг кипел бой. В нескольких шагах двое преображенцев в зеленых мундирах, припав на одно колено, слаженно, как часовой механизм, вели огонь. Один стрелял, второй перезаряжал — доведенные до автоматизма движения. Они выцеливали, и после каждого выстрела один из контратакующих янычар падал.

Судя по всему, мой удар с небес, посеянный им хаос, смерть визиря (иначе как еще трактовать огненное торнадо над его шатром?) — все стало для Петра той искрой, что подожгла пороховую бочку его отчаяния. Он увидел окно возможностей и не стал ждать. Он пошел ва-банк."

"Это был таранный удар в самое сердце обезглавленного врага.