Влас Фирсович лежал на диване в шлафроке; грудь его была перебинтована, в комнате остро пахло лекарствами. Совсем недвижимые, исхудалые восковые пальцы, едва заметное дыхание, провалившиеся вглубь черепа глазницы. Разительная перемена произошла с бывшим начальником лобовского штаба: за те шесть месяцев, что они не виделись, он состарился лет на тридцать. Было шестьдесят — крепкий, уверенный в себе человек, с твердой походкой и ясным пониманием жизни. А теперь — девяносто; дряхлая развалина, живой труп.

Услышав шаги, Озябликов нехотя приподнял веки, увидел Алексея — и весь дёрнулся и даже попытался приподняться на локте.

— Жив!..

Лыков мигом подсел к больному, взял его бессильную ладонь в свою руку:

— Как же так, Влас Фирсович? Что это такое?

— Ты жив… слава Богу!.. Вот, Алеша… — хрипло, чуть слышно сказал Озябликов, — сьел… сам себя сьел изнутри… Застрелиться хотел, когда случилось… дочерей пожалел — они у меня сильно верующие… Но всё равно убил себя, только медленно, мучительно… терзаниями запоздалыми убил… что на государя посягнул… а когда Елтистов в Сибирь уехал тебя стрелять… отпустил его, не придушил… а мог… Побоялся, себя пожалел… а когда телеграмма от кержака пришла, что ты убит — плакал тайно… А ты живой… Это подарок… лучший мне подарок перед смертью! Спасибо, что пришёл, не побрезговал… Обманул, значит, этих? Молодец… А что Челубей — тоже живой?

— Жив и здоров. Я отпустил его в Америку. Его взаправду чуть не убили, не я, а люди Бардадыма. Мы их там выжгли, весь гадюшник, подчистую… Одна девушка, чеченка, его выходила, с того света вернула. Они вместе уехали; начнут там новую жизнь — Бог им в помощь.

— Хорошо… А Елтистов?

— Стрелял мне в спину до трёх раз. Я был в бурке."

"— Эх, вольно-оправится… — усмехнулся кончиками бесцветных губ штабс-капитан. — Кассир — он и есть кассир… А я умираю. Я ещё тогда хотел умереть, в ту ночь… Схватил револьвер и выскочил на улицу; пусть в бою убьют… А там солдаты… Не мог. Были б полицейские — ты уж извини меня, Алеша — я бы смог, и погиб бы там… а в русского солдатика стрелять рука не поднялась… Вернулся в дом… ждал, ждал… а ваши всё не идут… От ожидания этого и заболел… Тюрьмы боялся, на старости-то лет… и перед дочерьми стыдно… А потом стыдно стало за другое: что сына своего единственного друга убить дозволил… а тут Бог услышал… услышал…

И вдруг испугался:

— Ты не арестовать ли меня пришёл?

Вцепился слабыми пальцами в ладонь Алексею, задрожал, как в ознобе.

— Нет, нет, — поторопился успокоить его Лыков, — в таком состоянии арестовывать нельзя, я начальству объясню! Живите дома, сколько получится. Никто вас не тронет, обещаю.