Я обвел взглядом их недоумевающие лица.

— У нас остался один-единственный выстрел. Один козырь. И чтобы он сработал, враг должен подойти к нам вплотную. Белый флаг — это наша последняя уловка. Наша наживка. Мы притворимся дохлой рыбой, чтобы хищник потерял бдительность и подплыл поближе. А когда он откроет пасть, чтобы нас сожрать, мы вонзим ему в глотку наш последний крючок.

Мои слова подействовали. В глазах Глебова недоверие сменилось пониманием. Он уловил суть этого отчаянного гамбита. Наемники тоже перестали роптать. Они были прагматиками, такая хитрая, подлая игра была им по нутру.

— Сигнальщик! Белый флаг на мачту! — уже уверенно скомандовал Глебов.

Через минуту на гафеле «Фреи», медленно и позорно, пополз вверх кусок белой парусины. Это был самый унизительный момент в моей новой жизни."

"Противник клюнул. Белая тряпка на нашей мачте подействовала на его капитана, как валерьянка на кота. Он увидел то, что хотел увидеть, — нашу капитуляцию. Его корабль сбавил ход, убрал часть парусов и, не таясь, пошел на сближение. Он двигался с такой вальяжной, оскорбительной неторопливостью, будто давал нам в полной мере насладиться своим унижением.

На его палубе царило оживление. Я видел в трубу, как его команда готовится к абордажу: матросы разбирали крючья, точили тесаки, а несколько офицеров, собравшись на юте, уже, видимо, делили нашу добычу, весело смеясь и указывая на наши перегруженные корабли.

— Начали представление, сдавайте оружие, изображайте сдачу в плен, — тихо скомандовал я, и по палубе «Фреи» прокатилась волна управляемого хаоса.

Это был театр абсурда. Мои преображенцы, лучшие солдаты, которых я когда-либо видел, превратились в трусливую, деморализованную толпу.

Кто-то бросал на палубу оружие, кто-то картинно хватался за голову. Глебов с искаженным от «отчаяния» лицом метался по мостику, отдавая бессмысленные приказы. Наемники тоже не отставали, разыгрывая сцены с таким натурализмом, что я сам чуть не поверил. Весь этот спектакль был рассчитан на одного-единственного зрителя — на капитана. Мы должны были убаюкать его, убедить в нашей полной и безоговорочной покорности.

А пока на палубе разворачивалась эта трагикомедия, на юте, скрытом от вражеских глаз надстройками, шла совсем другая работа.

Там мы готовили наш последний аргумент. Мои лучшие артиллеристы осторожно, будто новорожденного младенца, вкатывали в короткое, пузатое жерло трехфунтовой мортиры последнюю бочку «Дыхания Дьявола». Этот неказистый «бочонок», набитый адской смесью спирта, скипидара и угольной пыли, был сейчас ценнее всего золота в трюмах. Это был единственный боеприпас рассчитанный на выстрел из мортиры, с совершенно иной внешностью и исполнением внешних материалов.

Наш единственный выстрел. Последняя надежда.