Не просто отсутствие звука, а пустота. Ни птичьего щебета, ни шороха зверька в подлеске. Ничего. Только наш хриплый храп коней, скрежет подков по камням, да сдержанные команды капитана Совина.

Гвардейцы шли плотным кольцом вокруг меня, их черные мундиры сливались с тенями. Их лица, обычно каменные, были напряжены до предела. Глаза, привыкшие к опасности, сканировали чащу с неестественной частотой, а пальцы не отпускали рукояти мечей или магострелов. Они чувствовали. Чувствовали то же, что и я — взгляд. Невидимый, тяжкий, полный древней, безразличной злобы. Лес следил.

Лес ждал.

Напряжение росло с каждым шагом. Оно висело в воздухе, густея, как туман. Давило на виски, сжимало горло. Даже кони, выносливые карельские лошадки, шли с неохотой, фыркая, закатывая белки глаз. Казалось, сама земля под ногами становилась зыбкой, ненадежной. Взгляд скользил по стволу — и на мгновение казалось, что дерево исказилось, его контуры плыли, как в дурном сне.

Я сжимал кулаки, гнал прочь навязчивые образы ночного кошмара, заменяя их холодной яростью. Они здесь. Они рядом. Шепот из глубин сознания становился громче, навязчивее, сливаясь с воем ветра.

Не слова, а ощущение: Уйди. Сгинь. Ты не нужен.

И вот сквозь частокол черных стволов мелькнул свет. Слабый, дрожащий, но живой. Желтый, теплый отсвет факела. Сердце екнуло — не от радости, а от внезапного контраста. От осознания, что тут еще теплится жизнь.

Пост был жалок и героичен одновременно. Небольшая, полузасыпанная снегом и серой пылью поляна. Два бревенчатых сруба, больше похожих на сараи, с крошечными окошками, затянутыми бычьими пузырями. Высокий частокол из заостренных бревен, почерневших от времени и непогоды.

Над воротами — ржавый фонарь, в котором трепетал тот самый жалкий огонек, пробивший мрак. И над всем этим — зловещая тишина, нарушаемая лишь воем ветра и треском факелов в руках часовых.

Часовые… Они выглядели не солдатами, а призраками. Изможденные лица, впалые глаза с лихорадочным блеском. Толстые тулупы, обледеневшие по краям. Они стояли на вышках, вжавшись в дерево, их взгляды были прикованы не к нам, а куда-то вдаль, за частокол, в сторону нависающей серой пелены, что виднелась сквозь редкие деревья в конце поляны.

Пустошь. Она была уже здесь. Близко. Очень близко. Ее дыхание — тот самый металлический привкус в воздухе, смешанный с запахом гнили и озона — здесь можно было не просто ощутить. Его можно было вкусить. Давление нарастало, физически давя на барабанные перепонки.

Нас встретил начальник поста — лейтенант с лицом, изборожденным морщинами и шрамами, больше похожий на корень вывороченного дерева. Его рапорт был краток, голос хриплый, словно перетертый песком Пустоши.

— Ваше Темнешество. Пост «Веха». Все спокойно.