Проблема была куда глубже, и на совещании командиров корпуса я к своему непередаваемому изумлению получил от атамана урок… политической экономии.

Если переводить в современные мне термины, то смысл рассуждений Матвея Ивановича, изобилующих грубыми присловиями, сводился к следующему. Мы вторглись в закрытую налаженную экономическую систему. Пусть внешне она выглядит застывшей в истории, но она прочна и даже имеет возможность кормить такую толпу нахлебников, как туркмены. И вот появляемся мы — немалым числом, предельной или даже запредельной нагрузкой для сельскохозяйственного производства ханства.

Чтобы прокормить 20 тысяч пришельцев, нужно ни много ни мало, как избавиться от такого же числа таких же нахлебников, как мы, то есть, от кочевников. Быстро, не рассусоливая. Иначе здесь начнется голод, и пострадают все. Не следует забывать и о том, что любая война наносит вред производству продуктов — вытаптываются поля, режется или случайно гибнет скот, сжигаются продовольственные склады. Последние, кстати, нужно как можно скорее захватить…

— Это вам, ребятушки, не хфизика, мы не для того к черту на куличики забрались, чтобы с голоду передохнуть! — выдал наш вождь на голубом глазу.

— Поспешать надоть!

Вот мы и поспешали.

И начали наталкиваться на противника — то на разъезд, то на брошенный лагерь с множеством еще теплых костров. Хивинцы уклонялись от боя, видимо, находя сильно пересеченную арыками местность мало пригодной для своей тактики конных набегов. Или выжидали. Или мотали нам нервы.

Напряжение нарастало с каждой секундой, мы двигались вперед, но ничего не происходило. Лишь в лесу, в который мы нырнули как к себе домой, несколько отрядов узбеков попытались на нас напасть. Наивные, они не знали, что с нами гребенцы, для которых темный кунградский лес показался перелеском после чеченских чащ с вековыми чинарами и дубами. Потеряв несколько десятков, «халатники» сбежали, бросив трупы своих людей.

На второй день похода нам открылась Аму-Дарья, прятавшаяся до этой встречи от нас за камышами, как засмущавшаяся невеста за своим платком — широченная, с версту до противоположного берега.

И снова противник не показался. Ходжейли был все ближе и ближе…

* * *— Петр Василич, не нравится мне этот арык! А за ним нам точно делать нечего!

Богатыршин смотрел с возмущением на пересечение двух каналов — большого и его ответвления с зеленой стоячей водой. Меньший, тот, что имел аршина в три в ширину, защищал глиняный вал на обоих берегах.