Я здесь одна, мне никто не поможет, и утром я уже никогда не буду прежней. Чувствовать себя бесправной куколкой для забавы богачей жутко, больно и просто отвратительно.

– Что ты там так долго? Или сюда, маленькая!

Павел Николаевич берет меня за руку и тащит наверх, после чего открывает большую дверь и галантно приглашает войти, тогда как у меня тошнота подкатывает к горлу. Не так… боже, только не так. Я его совсем не знаю, он мне в дедушки годится, и я… я просто не могу так.

– Я не буду. Верните меня в детдом, – почти шепотом. Я скорее умру, чем лягу под него. Чем стану бабочкой на ночь для развлечения богатого толстосума.

Павел Николаевич смотрит на меня всего секунду, после чего подходит и, наклонившись ко мне, ласково гладит по волосам.

– Не бойся. Ты должна меня слушаться. Я не сделаю больно. Ну разве что чуть-чуть. Идем!

Он толкает меня вперед и, когда я не поддаюсь, буквально заламывает мне руку за спину, вызывая у меня истошный крик.

– А-а-ай, пусти, урод, мне больно!

Этот хряк не реагирует и буквально заталкивает меня в одну из комнат, и, как только дверь закрывается, его манеры летят в тартарары, потому что в тот же миг я получаю сильный удар в живот. От острой боли просто складываюсь пополам, опускаюсь на колени, издавая нечто похожее на скулеж.

Кажется, будто этот дядька выбил из меня весь воздух, потому что я вздохнуть нормально не могу, в глазах сразу темнеет, и я не способна даже пикнуть, не то что убежать отсюда. Приемы самообороны не работают, потому что я их толком не знаю, да и сил у меня после двух дней голодовки просто нет.

Я сижу на коленях на мягком ковре, держась за живот, и с ужасом вижу, как Павел Николаевич закрывает изнутри дверь на ключ, а после ослабляет галстук на жирной шее.

– Ну что, маленькая, начнем заново?

– Не надо…

– Ну-ну, не дуйся, я не хотел делать тебе больно. Просто надо меня слушаться. Вставай, сделаешь дяде приятно. У тебя ведь не было еще мужчины?

– Не подходите… пожалуйста, не надо!

Из последних сил поднимаюсь, прошу его, но он не реагирует. Едко усмехнувшись, Павел Николаевич как пушинку меня хватает и бросает на большую мягкую кровать.

Я же закрываю лицо руками, подбираю к себе ноги, съеживаюсь вся. Не могу смотреть на него. Я просто… не могу. Боже, почему я не умерла в том изоляторе, надо было сдохнуть тогда, теперь бы не мучилась. Дура, идиотка, надо было тоже, как Владка, себе вены перегрызть, теперь бы не испытывала этого дикого ужаса и боли.

Громко вскрикиваю, когда Павел Николаевич хватает меня за лодыжку и тянет к себе. Больно, кажется, что сейчас треснет моя нога от его клешни, а после я слышу, как ручка двери поворачивается, но не открывается.