Мне кажется, он тогда выступления и не видел. Да ему это и не важно было. Он иногда щекотал мои стопы, заставляя дергаться и смеяться. Гелька тут же подскакивала сзади, боясь, что я свалюсь с Вадика. Он хохотал и отстранял ее руки, предлагая мне потрепать ее за волосы в отместку, всовывая в мои пальцы остатки сладкой ваты, она возмущенно уворачивалась, и он, крепко держа мои ноги на своих плечах, срывая восторженно-испуганные визги с моих губ, пытался ее догнать.

Как глоток воздуха, среди беспробудного кошмара. А потом мы с Гелькой плакали, когда он снова сорвался. Пришли из школы, а он в обкумаренный лежит. Но он тогда на траве сидел и худо бедно соображал. Стыдливо отвел глаза и ушел на три дня. А потом вернулся и больше в себя не приходил. Мы снова лишились своего брата, и жизнь потекла привычным образом. С каждым годом все хуже и хуже…

— Ты сейчас… трезвый? — сиплый голос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать, и решить вообще стоит ли хоть что-то говорить."

"— Да. Я хотел тебе позвонить еще вчера, но никак не мог решиться. — Тихо ответил Вадик. — Сначала Гельке набрал. Лен, она завязывать решила. В монастырь какой-то собирается. Сказала, что меня навестит и сразу туда поедет, что иначе сдохнет… и уже чувствует, что порог близко. Не врет. Я тоже чувствую, только у меня, гниды, уже шансов нет. Господи, я так перед вами виноват! — В голосе прорвались ненавидящие нотки. — Так виноват… В аду мне гореть. Как есть, в аду. И поделом. — Интонации снова дрожащие, вызывающие соболезнование и сожаление. — Ленка, я еще раз прошу у тебя прощения. Прости, пожалуйста, меня. Я гнида и все это заслужил. Прости меня, пожалуйста! Ленка! У меня ж никого кроме вас нет! И я вас так обижал! Господи… как же стыдно… Ты прости… Я больше звонить не буду никогда. Просто у меня ломка началась, и я хотел перед тем, как все кончится, сказать, что я сожалею.

Я прикусила губы, сдерживая рвущиеся всхлипы. Прикрыла дрожащими пальцами глаза. Вот так, в самом конце, он признал свою вину. Но хотя бы в конце. Хотя бы признал. Мне было плохо, трясло и выкручивало, немного тошнило от тех непонятных, терзающих душу сердце и тело эмоций. Неразборчивых, иррациональных. Жалостливых. Брата украла наркота. Синька сестру.

— Когда Гелька приедет?.. — дрожащими, мокрыми от слез пальцами вытянула сигарету из пачки.

— Сказала, что деньги сегодня займет, завтра должна… Я в шестой колонии сижу. За южным сто пятьдесят километров. Сюда просто так не добраться, она сказала такси возьмет, только дорого это очень… Потом обратно и на вокзал. В монастырь куда-то под Нижний Новгород, что ли… господи, да хоть на другую планету, лишь бы завязала и не закончила, как я…

— Вадик… — не сдержала судорожного, терзающего горло вдоха. — Я ее привезу. Но заходить не стану.